Злодей без сказки

Alexey Kosenko, KoSSen — Melancholy

Samuel Barber — Adagio for strings

На рассвете Джим ушёл и больше не вернулся. Уходил с тяжёлым сердцем и на прощание застыл на пороге комнаты, но так и не смог окликнуть Эллен. Не хотел будить, а, может, просто боялся прощаться; вдруг, хватило бы одного взгляда, чтобы остаться и... Что тогда?    Счастливые прогулки под луной, ужины при свечах, признания в любви? Наивный вздор и иллюзия, сказки для детей! Все тешат себя надеждой на счастье, а на деле же получают лишь боль и разочарование, ненависть и усталость. Люди уничтожают друг друга, и любовь — лишь очередной способ убийства в бесконечном списке возможных.   Джим всё сделал наоборот, потому что не признавал рамок и границ. Он уничтожил Эллен и себя заранее, чтобы потом было проще и легче, но, у Джима тоже случались просчёты, и их отношения — тот самый промах.   Потому что вместо лёгкости Джиму нечем было дышать. Он отрывал Эллен от души по кускам, но не посмел предать её — вернуться обратно значило сломать ей жизнь окончательно. Удивительно, но Джим был способен желать хоть кому-то счастья. Порой даже представлял её фурор: галерея «Дежавю», выставка картин, десятки репортёров и ценителей прекрасного, и Эллен, сияющая красивой улыбкой в этом глянцевом мире искусственных людей и их масок. Иногда мерещилось, как она, внимательная и сосредоточенная, склоняется над россыпью бриллиантов и рубинов, и своими руками делает шедевр не меньший, чем ожерелье королевы Евгении.   В таких грёзах она всегда светилась изнутри, и Джим понимал — он всё сделал правильно.   Впереди было много дел, и пришлось сосредоточиться на работе: Ирэн Адлер, Майкрофт Холмс, и, конечно же, Шерлок Холмс стали прекрасными компаньонами и не давали заскучать. Джим был им искренне благодарен. Увы, с высоты своих мест в зале, они не смогли разглядеть этого, но едва ли Джим мог их винить — он сделал всё, чтобы они оставались лишь пешками в его изощрённой игре с настоящими фигурами, имеющими для него значение.   То были Любовь и Ненависть, Жизнь и Смерть.   *   Эллен знала, что Джим больше не вернётся. Выветрится его парфюм, затянутся раны, высохнут слёзы... Но в день, когда он ушёл, парфюм забивал ноздри, кровоточили раны и слёзы резали глаза. Долгожданная свобода, расправь крылья, птичка, и лети!   Если бы... Чтобы не написать ему какую-то ахинею, не слететь с катушек бесповоротно, не похоронить себя заживо в этом проклятом человеке, пришлось разбить телефон. Эллен не хотела, но ей пришлось. Она кидала его в стену, поднимала и снова кидала. Плохая терапия, но после вспоротой руки едва ли это являлось отклонением от нормы.   Картина, которую просил написать Джим, сжирала её изнутри. Мольберт взывал к ней, а сил противиться не нашлось. После Эллен не сможет вспомнить, как вышло то, что вышло: сколько она писала её, спала ли, ела ли, выходила на улицу, говорила ли с кем-то кроме Джима, которого рядом не было. Он здорово ей помог, вот что точно будет помнить Эллен, потому что без его видения вряд ли бы удалось создать подобное безумие.   Заливающее полотно бордо, множество разноликих масок, сдирающие крылья со спины пальцы и человек, покорившийся судьбе, где судьба — он сам и только. Чёрные матовые глаза следили за Эллен с любого ракурса, и она, сдавшись, скатившись по стене вниз, высказала человеку всё, что творилось на душе. Кричала, спорила с ним, винила и, господи, в какой-то момент даже захотела сжечь, но сдержалась, ведь во второй раз повторить подобный подвиг не удастся.   Лишь единожды, лишь однажды...   К счастью, жизнь не стояла на месте, и приходилось на неё отвлекаться. Галерея требовала внимания, запятнанная репутация Майкла, ожидавшего своей участи, требовала внимания. Впрочем, без помощи Джима всё же не обошлось: вряд ли бы место, где держали Майкла, хоть когда-то всплыло у Скотленд-Ярда, если бы зачинщик сам того не захотел.   Спустя два месяца с Майкла сняли все обвинения, и они отметили победу в узком кругу — Эллен, Майкл и его новая девушка. Он встретил её в кондитерской своего дома — в одном из немногих мест, которые Майкл мог посещать при домашнем аресте. До всей истории с Джимом Фебер слыл любителем погулять и отношения его мало волновали, но похищение принесло личные метаморфозы и смену фокуса, за что может и стоило поблагодарить Мориарти, но Эллен воздержалась.   Впрочем, своеобразный реверанс Эллен всё-таки совершила: через несколько дней после снятия обвинений, она наконец-то смогла расстаться с картиной и отправить её «заказчику». По крайней мере, удалось выдохнуть и поверить в то, что история закончилась.   Сердце же пропустило удар, когда в почтовом ящике она обнаружила чёрное матовое письмо.   «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода», — вывел Джим на бумаге и вновь бросил взгляд на картину, которая была всем, чем он являлся на самом деле. Эллен удалось.   *   Суд над Мориарти гремел по всей Великобритании. Лондон был в экстазе, рукоплескал и хаял, стонал и замирал в удивлении, а Эллен ощущала лишь грядущий в её сторону шторм. Она мало что знала о Джиме — лишь те обрывки, что сам говорил или придумывал, когда пили вино на Темзе, — но была связана с ним намертво, и потому чуяла беду разрывающимся в немом отчаянии нутром.   «Что происходит?»   Писала и стирала, писала и стирала, писала и стирала. Однажды от бессилия взяла такси, доехала до особняка, где висел Мемлинг с её засохшей кровью, где человек с чёрными глазами пожирал человека с чёрными глазами, и осознала, что если выйдет, то больше никогда-никогда-никогда не выберется обратно.   Джим доделает начатое, и Эллен исчезнет.   Ей пришлось выбрать себя.   «Что происходит?» Игнорировать разбивающееся об рёбра сердце.   «Что происходит?» Сделать вид, что прошло, кончилось, унесло временем, умерло.   «Что, чёрт возьми, творится с тобой?»   Когда появился Ричард Брук, что-то в Эллен рухнуло. В памяти воскресли волны Темзы, его искусанные губы, ненормальный смех.   — А знаешь, Эллен, если бы я сам выбирал себе имя, то я бы выбрал Ричард. Это доброе имя, хорошее имя.   — Почему Ричард?   — Потому что... его так звали.    — Кого?   — Персонажа одной старой-старой сказки, Эллен. Почти что меня, но не меня. Какой парадокс, правда?   Тогда ей не хотелось разбираться в той какофонии звуков, что он нёс неустанно, а теперь... поздно.   «Кто он, Джим?»   *   Дождь стоял стеной, небо прорвало, как водосточную трубу. Из галереи путь был заказан, и Эллен в прострации бродила между картин, не зная, чем себя занять. За окном посигналила машина, и она инстинктивно повернула голову.   Сердце рухнуло в пятки, и мир в глазах поплыл — на другой стороне улицы, под чёрным зонтом улыбался Джим. Дождь стоял чёртовой стеной, а она видела его лицо так отчётливо, что, сделай шаг, и можно коснуться...   Сорвалась с места, выскочила за дверь, колокольчик жалобно зазвенел над макушкой, пролетели три машины одна за одной, а красный автобус, будь он проклят, затормозил и перегородил дорогу ей, промокшей до нитки и кричащей до срыва связок:   — Джим!   Автобус уехал, по тротуару бежали редкие прохожие, пытаясь спастись от непогоды, но Джима там не было. Пришлось бежать до ближайшего закоулка, вдруг он, как последний дурак, решил поиграть в прятки?   Пожалуйста, будь здесь. Джим не был дураком и умел прятаться, как никто другой. Чтобы доказать самому себе, что их пути разошлись и чему быть, того не миновать, нужно было лишь выбрать сторону. Джим пошёл налево, а Эллен пустилась направо.   Всё правильно, кивал самому себе Джим, прижимаясь промокшими плечами к холодной кирпичной кладке дома, а дождь был солёным словно Мёртвое море.   *   Спустя два дня был мёртв и сам Джим.   *   Звонок в дверь не потревожил Эллен: тот, кто был на это способен, исчез. Она прошаркала к двери. Перед ней стоял крепко сложенный мужик, которого с натяжкой можно было назвать курьером. Курьеры не имели привычки курить прямо на пороге.   — Мисс Стюарт, — сказал незнакомец и протянул завёрнутый в бордовую бумагу прямоугольник. — От Джима Мориарти лично в руки.   Голос мужчины надломился, когда он произнёс его имя. За это Эллен, как утопающая, и схватилась.   — Почему?   Он усмехнулся, выпустил дым из лёгких и посмотрел прямо в глаза. Хорошо, что Майкла здесь не было — он бы вряд ли смог пережить встречу с этим человеком ещё раз. Хватил бы удар.

 

— Полагаю, что вам виднее. И да, Мемлинга привезут на днях, не уезжайте из города.   Ботинок накрыл окурок и, не прощаясь, мужчина развернулся и пошёл прочь от дома. Эллен ничего не знала о нём, но воющую скорбь понимала, как никто другой.   Человек с чёрными глазами не сводил с Эллен взгляда. Её трясло, и лишь с третьей попытки удалось разорвать конверт с письмом. В ноздри ударил аромат его парфюма, и показалось, что Джим за спиной и вот-вот накроет крыльями её плечи, чтобы спрятать от боли, которую сам же и принёс, но забрать не смог.   И уже не сможет. Нет.   «Какая пошлость — посвятить кому-то жизнь, и какая честь — даровать безграничную смерть. Спасибо за откровение, моя милая Эллен.  

Навсегда твой... Джим».

* Джим запечатал письмо, дослушал «Адажио для струнных», положил глок в карман пальто и напоследок усмехнулся ангелам, грозно смотрящим на него со «Страшного суда». Однажды он разглядел одного из них и смог освободить. Кто мог знать, что свобода эта станет ангелу навечно клеткой.