Cathedrale Notre-Dame

Воздух пропитан имбирем, будто растертым между теплых, покрасневших после мороза пальцев. Каждый вдох и выдох – едва уловимо пряный, острый и растекается по языку приятным теплом. Слова тоже острые, скорее даже колючие, как ели на улицах. Кибом бросает на прощание что-то настолько омерзительное, что обижается сам. Улица встречает его ветром под шарфом и разноцветными огнями вдоль дороги. Город «макнули» в Рождество, словно кисть в краску. Красную – цвета смерти, огня и праздника. В детстве Кибом всегда с замиранием сердца ждал, когда на площадь Клебера привезут елку - такую большую, словно она может проткнуть облака. Кажется, даже небо над ней становилось светлей, а в окнах игрушечных домов у подножья загорался свет. Сейчас Кибому все равно – в нем нет радости или отвращения. Прямая ощущений настолько идеальная, что от этого становится противно. Прибор в ухе предупреждающе пищит ровно три раза и отключается, оставляя за собой абсолютную тишину – мягкую, как если бы на голову опустили подушку. По-хорошему, нужно вернуться домой, но шаги в сторону Соборной площади становятся только уверенней. Кибом не слышит, как скрипит под ботинками снег; не оборачивается на приглушенную джазовую мелодию из кафе; не читает по губам многочисленных туристов. Ему это не нужно, ведь – не слышать – это хорошо, спокойно. Страшно. Каменные ступени Страсбургского собора под ногами совсем темные от сумерек и позднего снега. Исхоженные тысячами ног, они все так же неизменно ведут вверх. Кибом любит сидеть на них вечерами, во время органных концертов. И слушать. Едва различая, но всё же улавливая. Что-то настолько важное, понятное только ему, что на пару секунд становится тяжело дышать. К ноге Кибома внезапно прижимается что-то теплое, чуть влажное. Лабрадор – огромный, с кремовой, переливающейся от яркой иллюминации шерстю; с мокрым носом и глазами – внимательными и, кажется, всё понимающими. Кибом смотрит завороженно, словно это – самое сказочное, что он видел в жизни. А потом - в два прыжка, собака оказывается у ног темнеющей чуть ниже фигуры. Кибом прекрасно знает, что нарушать личное пространство – непросительно, но всё равно спускается следом. Он видит пальцы, поглаживающие искрящуюся золотом шерсть, необдуманно тонкую футболку под распахнутой курткой и пустой, устремленный в никуда взгляд. Чужие губы двигаются едва заметно, но так, что Кибом уверен – человек перед ним поет. Тихо, себе под нос. И, наверное, очень красиво. Это заставляет сесть рядом – почти плечом к плечу. И слушать. Кибом ещё не знает, что Ким Джонхён любит приходить сюда по вечерам – во время органных концертов. Когда город становится особенно красивым. С ярмарки внизу тянет горячим глинтвейном и чуть подожженными гренками, имбирём и свежей выпечкой. Джонхён выдыхает этот аромат полной грудью и смотрит на город. Смотрит на Кибома – глазами, белыми, как снег и собственные волосы. Он знает, что его слушают, что его наконец-то услышали. И думает, что Кибом, наверное, очень красивый.