A Different Story

Он бы никогда не узнал ни о чем, если бы не крик. Так не кричат свободные люди, умирая – от честного клинка ли, от предательского кинжала. Так не кричат рабы, когда их целует раскаленное клеймо. Так может кричать только животное, зверь дикий и безмозглый – не в силах понять, откуда взялась боль, ядовитой змеей вгрызающаяся в бок, и что за странная палка торчит из покрывающей все тело густой шерсти. Он будет реветь и носиться, натыкаясь на деревья, и, может быть, даже кататься по земле – лишь бы вырвать, унять, успокоить – пока наконец рука более опытного и более меткого охотника не прекратит его мучения. Это было давно… и понятно, но кто и отчего станет так кричать в лагере восставших рабов? В его лагере? Он нахмурился, поправляя меч. Кажется, крик долетел из задней комнаты храма – там, где Мира и Луций устроили на скорую руку лазарет и пользовали раненых. Но не убивают же они там людей? - Это ты, - облегченно выдохнула Мира; длинный кинжал, которым она еще мгновенье назад грозила с решимостью медведицы, защищающей своих детей, дрогнул и опустился в смуглой руке. – Прости, эти бродяги галлы ночью такое учинили… Нет, не беспокойся! Мы сами разберемся. Посмотри лучше, кого нам принесли. Она отступила в сторону, давая ему проход. Дневной свет упал на комок грязных тряпок, валявшийся на полу за ее спиной – и он вдруг увидел, что это человек. Жалко скорчившийся на полу, весь закутанный в какие-то жуткие лохмотья, он закрывал грязными руками лицо и мотал головой. Над ним склонилась юная золотоволосая девушка, кажется, германского племени; с мечом в руках толку от нее было немного, зато она превосходно умела обращаться с ранеными. Она что-то приговаривала на своем языке, осторожно пытаясь отвести руки человека от лица; тот лишь съеживался больше. - Беглецы из Капуи, - вполголоса пояснила Мира, пристально взглянув на него. – После того, как мы сравняли с землей их хваленую арену, там настоящая паника… хозяева лютуют, а рабы бегут – сюда, к нам. Сегодня днем пришел целый десяток, и с собой они принесли вот этого. Сказали, что нашли его неподалеку от развалин арены. Не знаю, как он выбрался… видел бы ты его лицо. Я сомневаюсь, что мы сможем ему помочь. Крики ужаса и паники, пламя, взметнувшееся в воздух из-под обрушенных скамей, жадно пожирающее балки и перекрытия, слипшийся от крови песок, бешеные глаза товарищей… и взгляд, единственный взгляд с трибуны почетных гостей, который стоил всех этих усилий – и даже больше. - Кто он? – спросил, отгоняя так гревшие душу воспоминания. – Если гладиатор, он может нам пригодиться. «А если и нет… может быть, он знает, что случилось с трибуной после того, как мы ушли? Уцелел ли там кто-нибудь?» Человек вздрогнул и замер, как пойманный кролик, при звуке нового голоса; золотоволосая германка вскинула голову и сердито уставилась на обоих. Мира досадливо поморщилась и приложила палец к губам. - Тс-с! Мы не будем тебе мешать, Лорелея, - сказала она и поманила его за собой, на выход. – Знаешь, - продолжила она, когда они отошли на несколько шагов, - чего только я не повидала, да хоть в эти последние месяцы, но когда Лорелея сняла повязку, которой эти идиоты его замотали… бр-р! – Она вся передернулась, и он, желая успокоить, положил ей руку на плечо. – Неудивительно, что он кричал, как резаный. Знаешь, Спартак… - она доверчиво прильнула к нему, будто маленькая девочка, согретая тяжелой отцовской рукой, - мне даже показалось, что это какой-то злой дух во плоти… Он улыбнулся и слегка похлопал ее по плечу. - Это не злой дух, Мира. Это всего лишь человек, которому нужна помощь. Лорелея с ним справится, а ты иди лучше к Чадаре и другим, помоги им разобраться с провизией. Наши запасы тают быстрее, чем хотелось бы. И да, - против воли он чуть запнулся, - эти беглецы из Капуи ничего не говорили про арену? Она взглянула на него удивленно и чуть растерянно. Может быть, ей хотелось подольше постоять вот так, прижавшись к широкой надежной груди. - Нет, Спартак. О чем ты? Там же все рухнуло… - Может быть, кому-то удалось выбраться, - он постарался произнести это как можно более небрежно. – Нам нужны те, кто знает, с какой стороны браться за меч. Эти новички! – Он весело рассмеялся и с облегчением увидел на ее лице ответную улыбку. – Ладно, я пойду к ним. За ними глаз да глаз нужен – не ровен час, сами себя покалечат. Увидимся вечером? Он зашагал быстро и вскоре скрылся за поворотом. Глядя ему вслед, Мира чуть слышно прошептала: - Ты снова гоняешься за призраками, Спартак. С того разговора прошло дня два или три, и он почти уже забыл о том человеке: Мира молчала, что до Луция, тот вообще не любил разговоров о своих пациентах – старик охранял их ревностно, как наседка охраняет еще не вылупившихся цыплят – и Спартак решил, что тот человек попросту умер. В лагерь прибыло еще несколько беглецов из Капуи, и все они подтверждали: семейству сенатора Альбиния удалось спастись, они назначили награду за поимку сбежавших рабов и теперь готовятся к какому-то большому торжеству. - Уж не к тому ли, что нас поймают? – ржал Агрон. Германец в эти дни был особенно весел и словоохотлив; выздоровлению Назира он радовался, как своему собственному. – Так им нас в жизнь не изловить! Они ни за что не догадаются, где это мы прячемся, а, Спартак? – И он дружески тыкал предводителя кулаком в плечо, приглашая разделить с ним радость. Но Спартака не покидала тревога. Глабр жив – а значит, он обязательно что-нибудь придумает. Поймать Спартака для него – дело чести… если только у этой твари сохранилось какое-то понятие о чести. Ради своей цели Глабр не поступится никакими средствами. А значит, ему, Спартаку, никак нельзя пренебрегать своими. Все больше времени он проводил на тренировочной площадке. Час за часом, день за днем – удар, отбив, удар, отбив, уворот, смена позиции, атака – как в те проклятые дни в доме Батиата, когда он тренировался до седьмого пота, чтобы только заслужить право увидеть жену. Клеймо, арена, братство гладиаторов… тогда эти слова не значили ничего. Они обрели смысл лишь тогда, когда воспоминание о теплой крови и непривычной тяжести ее тела на собственных руках вытеснили из памяти ее лицо, улыбку, голос. Они обрели смысл лишь тогда, когда его утратило все прежнее. Тогда, когда он поклялся отомстить. Удар, отбив, удар, отбив... Почему вы двигаетесь так медленно? Ведь вы сражаетесь за собственную свободу! За возможность еще раз в этой жизни увидеть то, что дорого вашим сердцам! За возможность отплатить проклятым римлянам за все, что они сделали с вами и вашими близкими! Почему вы так несмело бьете, так неловко уворачиваетесь и так долго ползаете по песку, нашаривая скользкими от пота пальцами несчастную деревяшку?.. - Бейтесь! – кричал Спартак, и, глядя на него, уверенней и жестче становились и другие – Агрон, Гимет, те, кому не лень было возиться с малышней, из которой в один прекрасный день могут вырасти настоящие воины… если они научатся отбивать хотя бы десятую часть тех ударов, что градом сыплются на них от более умелых и более сильных наставников. Удар, отбив, удар, уход… Сражайтесь! Никогда не забывайте, за что вы сражаетесь. Спартак отступил на шаг и опустил деревянный меч. Его противник – тощий, но очень настырный юноша, почти мальчишка – вскинул на наставника злые глаза: - Почему мы остановились? Продолжай! - Остановись, - спокойно ответил ему Спартак. – И послушай, что скажу я. Дыхание в бою – это все. Нельзя так тратить его, как тратишь ты. Твое дыхание – это твоя кровь, твоя жизнь. Если ты не научишься правильно дышать, любой, даже самый неумелый боец сможет сбить тебя… Юнец, не дослушав, бросился на него, занося меч. Спартак провел в воздухе черту своим мечом, отводя в сторону неизбежную, как казалось его ученику, угрозу, обманул, обойдя, сделал подсечку – и мальчишка повалился совсем по-детски, на четвереньки. - … с ног, - как ни в чем не бывало закончил Спартак. – Вот так. Упираясь руками в землю, юнец кое-как поднялся; за сегодняшнюю тренировку ему уже не раз пришлось проделать подобное. По щекам его текли слезы, смешанные с пылью. Спартак отвернулся, давая ему время прийти в себя. Оглядел площадку: все были заняты делом. Но смутное ощущение, что за ним кто-то наблюдает, возникшее еще во время последней схватки с мальчишкой, никуда не исчезало. Наоборот, приободрялось и начинало вопить во весь голос. Спартак обернулся. На крыльце храма, у порядком обглоданной временем колонны, примостилась темная фигура. В отличие от большинства гладиаторов, предпочитавших щеголять на солнце литыми мускулами, этот человек, наоборот, стремился скрыть от посторонних взоров как можно больше. С ног до головы он был закутан в какие-то тряпки; повязки скрывали даже его лицо, за исключением одного-единственного глаза – и этот горящий глаз смотрел прямо на Спартака. Фракиец невольно отступил, инстинктивно поднимая меч: взгляд был пристальным и недобрым. Но по мере того, как глаз привыкал и начинал в сплошной массе темной и просто грязной ткани различать отдельные элементы, Спартак понял, что повязки на лице наложены куда более аккуратной рукой и в неком подобии системы, в то время как остальное тело скрывали хаотично разбросанные тут и там лоскуты. И ему показалось, что он знает, кто этот человек. Не давешний ли пациент Лорелеи, что так страшно кричал, когда с его лица снимали самодельную повязку? Человек, выбравшийся из-под развалин арены в Капуе? Спартак шагнул вперед, не опуская, однако, меча. - Эй, ты, - на грубой латыни окликнул он человека. – У нас тут не принято сидеть без дела. Если тебе интересно, как мы сражаемся, может, присоединишься? Кивком головы он указал на все еще валяющийся в пыли меч: опозоренный юнец уже не стремился хвататься за оружие. Спартак не был уверен, что человек услышал его и тем более понял. Но ему очень хотелось, чтобы тот хотя бы на секунду отвел от него свой пытливый взгляд… или хотя бы спустился сюда, на песок, где он, Спартак, сможет поспорить с ним на равных. К его удивлению и облегчению, человек стал неуклюже подниматься со ступеней. «А если он ранен серьезнее, чем кажется, и я его вырублю или просто убью? – в замешательстве подумал Спартак, глядя, какой нетвердой походкой человек направляется к нему. – Но иначе бы ему хватило ума не лезть в драку. Что ж, посмотрим, на что он способен». - Позиция первая! – привычно скомандовал Спартак, поддавая ногой меч будущего противника. - Кто ты? – выдохнул он спустя полчаса, когда они наконец разошлись. Деревянный меч в руках человека смотрел острием в землю, но даже в таком положении он был опасен. Смертельно опасен. Когда прошли первые минуты боя, противники присмотрелись друг к другу и человек, по-видимому, давно не бравший в руки оружия, свыкся с деревяшкой и избавился от вызванной болезнью слабости – он оказался неплохим бойцом. Быть может, даже слишком неплохим. Таких талантов Спартаку не попадалось давно, но что-то мешало ему радоваться. Быть может, все тот же взгляд – слишком внимательный, слишком настойчивый для того, кто ни разу прежде не видел его в лицо. - Кто ты? – требовательно повторил Спартак, в свою очередь смеряя человека изучающим взглядом. Но тот по-прежнему молчал – с начала поединка он не произнес ни единого слова. Зато пришел в движение его меч. Острием тренировочной деревяшки человек что-то чертил на песке, и Спартак, заинтересованный, невольно подался ближе… чтобы тут же испустить разочарованный вздох. Знаки, возникающие в пыли, не были ему знакомы. Возможно, это было латинское письмо, возможно, родной язык человека – ответ один. Спартак не знал грамоты. Никакой. Даже своей родной, фракийской. - Я не понимаю, - произнес он вслух, поднимая взгляд со странных значков к лицу человека, почти полностью скрытому повязками Лорелеи. Человек издал странный звук – то ли кашель, то ли задыхающийся смешок; затем медленно поднял руку к тому месту, где у него должен был находиться рот, и перечеркнул воображаемые губы крест-накрест. Посмотрел на Спартака, покачал головой. - Ты немой? – догадался Спартак. – Но что же делать… - Ему сейчас казалось очень важным, что он должен разгадать эти непонятные значки, каким-то образом проникнуть в их тайну – ведь они могут быть ключом к тайне самого человека. В том, что он не так просто появился в их лагере, Спартак теперь практически не сомневался. Он родом из Капуи. И он что-то знает. Спартак осмотрелся, отчаянно ища выход из положения. - Агрон! – позвал он, с радостью увидев неподалеку от себя знакомую пару – эти двое всегда тренировались вместе. – Эй, Агрон! Германец замер, выставив ладонь в сторону изготовившегося атаковать Назира, и принялся недоуменно озираться. Спартак помахал ему рукой. Агрон обрадованно замахал в ответ, небрежно уронил на песок толстую палку – мечей, даже деревянных, было все еще слишком мало – и, кивнув вопросительно глянувшему Назиру, быстро зашагал к ним. - Что такое, Спартак? – он тяжело дышал: его напарник учился быстро. - Послушай, Назир умеет читать по-латыни? Агрон поскреб в затылке. - А почем я знаю? – с искренним недоумением осведомился он и тут же предложил: - Да давай его самого спросим. Назир! Сириец отозвался быстро. Рядом с крупным, едва переводившим дух Агроном он казался маленьким и тонким, как девушка. - Что случилось? – спросил он, бросив быстрый обеспокоенный взгляд на Агрона. Тот широко улыбнулся. - Да все в порядке. Спартак спрашивает: ты умеешь читать по-латыни? Назир посмотрел на Спартака, даже не пытаясь скрыть сквозившее во взгляде недоумение: тебе-то зачем? - Немного умею, - чуть подумав, признался он. – Хозяин учил меня. - Тогда можешь прочитать то, что здесь написано? – Спартак отступил на шаг в сторону, чтобы Назир мог хорошенько разглядеть надпись, сделанную в пыли таинственным человеком. - Попробую, - Назир оглянулся на Агрона – тот ободряюще подмигнул – и присел на корточки, чтобы лучше разобрать написанное. Человек, все это время хранивший неподвижность и молчание настоящей статуи, при этом движении Назира словно очнулся. К ряду уже имеющихся значков добавились еще несколько: эти были накарябаны явно в спешке – Спартак заметил, как нахмурился Назир, пытаясь их разобрать. Наблюдая за сирийцем, он не заметил пронзительного взгляда, что человек бросил на него, прежде чем усовершенствовать свое послание. - Здесь написано «претор Глабр», - заговорил Назир, ведя в воздухе пальцем над рядом значков, - а сейчас он дописал «жена». Я не знаю, что это значит. Он поднялся с корточек и только после этого заглянул в лицо Спартаку – сделай он это двумя, тремя мгновениями раньше, даже этот дерзкий маленький сириец отшатнулся бы: таким лицо их предводителя не бывало даже в бою. Сейчас на нем не было ничего, кроме изумления. - Ты был рабом жены претора? – Спартак не сводил взгляда с человека. Меч снова принялся чертить по земле. - «Дар», - громко прочел Назир. Он с любопытством и некоторой опаской смотрел то на Спартака, то на его противника – для тех же, казалось, в мире не осталось ничего, кроме друг друга. - Тебя подарили ей? – снова спросил Спартак. – Но кто? Ты был ее гладиатором? Человек снова издал свой кашляющий смешок. - «Охранять». – Теперь буквы выходили достаточно крупными и четкими, чтобы Назир мог их разбирать, не нагибаясь. – «Не справился. Свадебный дар». - Так претор подарил тебя своей жене, чтобы ты охранял ее. Но что значит «не справился»? Ведь они все спаслись? – Спартак крепче сжал рукоять тренировочного меча. – Стой! Что ты делаешь? Но человек уже успел затоптать все, что написал… или по крайней мере большую часть написанного. Несколько значков все же уцелело. И с ними рядом человек вывел несколько новых, так сильно вдавливая свой импровизированный стилус в землю, что вместо легких следов оставались глубокие борозды. - «Претор… мертв»! – запнувшись, прочел Назир. Меч, который Спартак все еще сжимал в руке, упал на землю – оброненным или отброшенным? - Что ты сказал? Глабр мертв? Этого не может быть! Прежде чем Агрон или Назир успели остановить его, Спартак метнулся вперед и схватил закутанного в лохмотья человека за грудки. Затрещала, расползаясь, ветхая ткань. - Не может быть, ты лжешь! Все спаслись! Глабру нужен я! Он нужен мне, я должен отомстить… Он не мог умереть, слышишь, не мог! - Спартак! Эй, Спартак, остынь! – приговаривал Агрон, оттаскивая предводителя от тяжело осевшего на песок человека. – Полегче! Чего ты так разбушевался? Тот вырвался из его рук, диким, страшным взглядом загнанного зверя обводя площадку и как будто не узнавая никого. Агрон на всякий случай отступил на шаг. - Спартак! – повторил он еще раз. Взгляд Спартака обратился к нему, на мгновение замер, затем скользнул дальше, к Назиру и тому безвестному бродяге, все еще сидевшему на песке… Фракиец согнулся пополам, словно его ударили под дых, уперся руками в колени, тяжело и с присвистом переводя дыхание. Агрон смотрел на него, не зная, что и думать. Наконец Спартак распрямился, снова осмотрелся кругом и снова остановился на Агроне. Глаза его горели диким боевым пламенем, но челюсти были плотно сжаты, словно какие-то слова – или звуки – их предводителю нужно было, просто необходимо удержать внутри. - Продолжайте тренировку, - бросил он сквозь зубы и, круто развернувшись, торопливо зашагал мимо крыльца, к заднему двору храма. Он выплывал из зыбкой тьмы беспамятства медленно, неохотно; каждый шаг давался с трудом, словно блаженное забытье никак не желало отпускать его; оно шептало ему на ухо: «Останься, побудь здесь, побудь со мной… мы притворимся, будто ничего не было, будто никто не умирал и тебе все еще есть для чего – или кого, Спартак? – биться…» - Мира, ты? – глухо позвал он, разлепляя непокорные губы; в комнате было темно, темнее, чем в батиатовых подземельях. Он слышал только шелест ткани и чье-то дыхание – странно тяжелое, словно бы сдавленное… Задыхающийся кашель-смешок был ему ответом, и он подскочил на постели, отчаянно пытаясь вспомнить, ушел ли с площадки с оружием или без. Глаза мучительно долго привыкали к темноте. Снова зашелестела ткань, и голос, хриплый и страшный, ничуть не похожий на человеческий – таким голосом могла бы говорить сама тьма – произнес: - Признаться, я удивлен, фракиец. Не ожидал от тебя такой бурной реакции. Спартак был удивлен, что тьма знает латынь так хорошо. Спартаку показалось невозможно несправедливым, что злые духи ночи являются терзать его словами Клавдия Глабра и образом вестника его смерти. Спартаку вдруг очень захотелось проснуться. Но губы его разомкнулись, и первые же легшие на язык слова потянули его дальше, глубже в тенета этого странного и мрачного сна: - Я должен был догадаться, что ты не уйдешь так легко. - Конечно нет. Спартак скорее почувствовал, чем увидел, такую знакомую фигуру, удобно устроившуюся в ногах их с Мирой постели. - У меня к тебе счет, фракиец, - голос приблизился, как если бы и в самом деле исходил от этой фигуры. – И он, поверь мне, еще далеко не оплачен. - Такой же счет я мог бы предъявить и тебе. Но разве смерть совсем не изменила тебя? Разве тебе больше нечего мне сказать? Ты был скучным, римлянин, скучным и остался. Развлеки меня. Расскажи, например, как ты умер. Спартак не понимал уже, говорит он это или только думает; тьма в комнате была душной и вязкой, она обволакивала его, мешая дышать, и на какое-то мгновение он почти поверил, что Клавдий Глабр явился из страны мертвых за ним, чтобы забрать его с собой. Ведь это чистая правда – про счета. - Ты убил меня, - буднично отозвался голос. – Неужели ты ожидал другого ответа? Убил меня именно ты, шустрый фракиец, а точнее, славная капуанская арена, которую вы с товарищами превратили в пепел и пыль. Варвары! Вы можете только разрушать. Те резкие, почти живые ненависть и злость, прорезавшиеся на миг в голосе тьмы, едва не заставили Спартака поверить, что он действительно говорит с проклятым римским легатом. - Так значит, - проговорил он, позволяя тьме вовлечь себя в разговор, - ты умер под развалинами? - Ах, - с призрачной насмешкой отозвалась та, - если бы все было так просто! Нет, фракиец, ты поступил хитрее. Мне удалось выбраться из-под развалин. Мне? Точнее, тому, кто был некогда Гаем Клавдием Глабром. О, ты сполна отплатил за свое рабское клеймо и за клейма твоих товарищей – тот след, что оставила подожженная тобой арена, не изгладить теперь даже всемогущему Времени. Я бы дал тебе самому удостовериться – ведь ты, кажется, мне не очень-то веришь – но боль все еще слишком сильна. Ты, должно быть, слышал, как я орал, когда ваши лекари снимали с моего лица тряпки, которые налепили на мои раны эти безмозглые рабы. Ведь это был твой голос? Ты спросил тогда: «Кто он»? С таким жгучим, почти болезненным интересом спрашивала тьма, что Спартак, отвечая ему, кивнул: - Да, это был я. Тьма едва слышно вздохнула. - Хорошо. Значит, я еще не совсем обезумел. Бессмертные боги! Подумать только, с какой удивительной настойчивостью сводят они нас с тобой, а? До чего они меня довели – я, римский гражданин, полководец республики, претор Капуи, оказался в лагере восставшей черни! Интересно, что они хотят нам этим сказать? Ты хоть раз об этом задумывался? Спартак качнул головой, невольно задумываясь о том, какой путь проделал он сам – от воина фракийского племени до предводителя рабов, восставших против власти Рима – но тьма, не дав ему и слова вставить, продолжала: - Конечно нет. У тебя ведь так много забот, фракиец. Такое отборное войско под командованием… Уж не думаешь ли ты с этим войском идти на Рим? Это слишком безумно даже для тебя, клянусь Юпитером! Ты ведь понимаешь, что Рим тебе не взять? Что не вам опрокинуть его могущество, веками… - Постой! – воскликнул Спартак. Одна мысль, прокравшаяся в его смятенный разум, не давала теперь ему покоя. – Если ты умер, почему тогда те, кто бежал к нам из Капуи, рассказывают о том, что вам всем удалось спастись? И что за торжество готовится в твоем доме? Или тебе справляют такие пышные похороны? В ответ тьма изрыгнула такое грязное ругательство, что Спартаку пришлось снова усомниться в том, что он имеет дело с бесплотным порождением ночи и собственного воспаленного разума – ну не знают духи, даже самые коварные и злые, таких слов! - Похороны, - наконец произнес голос после долгого молчания. – Да, ты прав, фракиец… роскошные похороны. Видишь ли, я умер, как водится, очень не вовремя для меня самого, зато на редкость удачно для других. Тесть и моя возлюбленная женушка от меня устали. Ты отобрал у меня только жизнь, но они захотели большего. Они отняли у меня все: мои надежды, мои мечты, планы… мое будущее, - тут голос дрогнул. – Моего сына. Понимаешь? И та шлюха, что имела наглость зваться моей женой, готовится идти под венец с претором Варинием! Вот тебе и торжество! А что касается того, что все спаслись… спаслись действительно все. Все, кто имел хоть какое-то значение для дальнейших интриг моей драгоценной женушки и ее не менее драгоценного отца! Голос иссяк – и в комнате воцарилась тишина. Собеседник, кем бы он ни был, ждал ответного слова. Но вместо Спартака тьме ответила жажда – та, что иссушала язык, сердце и мозг фракийского воина с памятной встречи на горном склоне… нет, раньше: с первого взгляда, брошенного вскользь, задержавшегося невольно, пока звучали заносчивые речи и руки соплеменников судорожно сжимались на рукоятях мечей. - Знаешь, Глабр, - сказала она, и Спартак беззвучно пошевелил губами, повторяя наконец пришедшие слова, - я почти готов поверить в справедливость. Твои римские боги хорошо покарали тебя. Лучше, чем мог бы даже я сам. Единственное, что не дает мне покоя, чего не учли – или не захотели учесть – твои милосердные боги, так это то, что я не нанес тебе последнего удара. Не за этим ли ты пришел? Слышишь меня? - Слышу, - сухо отозвался голос. За время их разговора он стал куда больше походить на человеческий, чем в самом его начале, и теперь Спартаку показалось, что с ним разговаривает самый настоящий, живой Клавдий Глабр – не сонное видение и не призрак из страны мертвых. – Кажется, наш вечер откровений закончен. Скоро сюда придет твоя женщина, а мне пора убираться. Твои коновалы будут менять мне повязки. Клянусь Юпитером, я предпочел бы в самом деле умереть, чем еще раз попасть в их руки! Темная фигура в ногах зашевелилась, но Спартак, влекомый губительной жаждой, оказался проворнее. Он бросился вперед, подобно атакующей змее, и успел ухватить ночного гостя там, где у человека роста и комплекции Клавдия Глабра находились бы плечи. На ощупь они и в самом деле напоминали плечи и оказались, кроме того, теплыми, как у живого. Совсем рядом кто-то со свистом втянул воздух сквозь зубы. - Думай, прежде чем делать, - яростно прошипел у Спартака над ухом бывший претор. – На меня обрушилась арена! Тебе по буквам повторить? Если ты видел у меня повязки только на лице, это не значит, что больше ничего не пострадало! - Молчи, - сказал Спартак. Он дышал тяжело, как после серьезной схватки. – Ты собрался уходить? Ты никуда не пойдешь, Глабр. Я тебя не отпущу. - Ты не смеешь!.. Единственный волчий глаз сверкнул в темноте. Бывший претор боялся. - Это ты, - прошептал Спартак туда, где у человека роста и комплекции Клавдия Глабра находилось бы ухо, - это ты не смеешь никуда уходить – к Лорелее, в страну мертвых, в Рим, да куда угодно – без моего позволения. Слышишь? У меня есть право… и ты не смеешь его отнимать. Тьма молчала. Вдруг сухие, жесткие пальцы бережно, почти невесомо коснулись скулы – будто величайшей драгоценности… или любимого оружия. Прошлись по контуру снизу вверх. Легко нажали на висок… … и распахнули веко. Спартак проснулся. В свете луны, пробивавшемся сквозь узенькое оконце, блеснул единственный светлый глаз, и лицо – заклейменное огнем, полускрытое серыми тряпками, но все же несомненно узнаваемое лицо претора Клавдия Глабра оказалось еще ближе, чем во сне. - Право, фракиец? – прошелестел Глабр, усмехаясь чудом уцелевшими губами. – Так приди и возьми его… или попробуй взять. Звериный удовлетворенный рык был ему ответом. *** - Боги великие! Клавдий Глабр, претор Капуи, зять безвременно почившего сенатора Альбиния, супруг прекрасной Илитии и в довершение – будущий отец, подскочил на своей постели и безумным взглядом уставился в окно, на бесстыдно полную луну. - Я жив, - пробормотал он, трясущимися руками ощупывая свое лицо. – Я здоров, и я… и я не умер… «И я один», - докончил он про себя, мрачно оглядывая пустую комнату и свою одинокую постель. Не то чтобы он желал видеть рядом с собой предательницу-жену или грязного фракийца, с которым, если верить недавнему сну, наконец… - Что значит «наконец», - прошипел он, безуспешно стараясь привести в порядок участившееся дыхание. – Просто этот несчастный сон был таким длинным… боги великие, целая жизнь! Еще немного, и я бы в самом деле поверил… Подогретое вино – лучшее средство от дурных снов. Претор стоял на балконе, пока в спальне суетились сонные рабы, перестилая хозяину простыни, и неспешно потягивал из кубка вино, глядя вниз – туда, где когда-то была тренировочная площадка этих животных-гладиаторов. Нелепый сон мало-помалу отходил все дальше от не менее нелепой, но хотя бы существующей реальности. Мой тесть мертв и не восстанет, думал претор. Моя жена в положенный срок родит мне прекрасного сына. А проклятого фракийца я поймаю… но, клянусь Юпитером, он у меня не получит легкой смерти. Не после того, как отказался мне повиноваться, как поднял это безумное восстание, как вырезал мое имя на трупе… не после всего, что делал со мной сегодня ночью. Может быть, имеет смысл прикупить новое поместье – в каком-нибудь отдаленном районе… но откуда взять денег? Все давно брошено на войско! Да и бессмысленно: легкой или нелегкой – но смерти Спартаку не избежать. Тот, кто бросил вызов Риму, должен умереть. Претор зябко повел плечами. Что за ветра гуляют в этом доме… что за странные мысли они приносят. Нет, я непременно справлюсь… и все бы хорошо, будь рядом еще хоть один такой преданный, такой надежный человек, как Марк…