Твоя звезда давно закатилась

      Гермиона Грейнджер любила своих друзей. Гермиона Грейнджер презирала всех их врагов.       Но больше всего Гермиона Грейнджер презирала предателей.       А Сириусу Блэку и его лживым рассказам, которыми он задурил голову крестнику, она не верила ни на йоту. Много ли честности следовало ожидать от мужчины, в глазах которого она часто замечала странный блеск, словно выдававший его истинные намерения, и который двенадцать лет мечтал прикончить якобы настоящего убийцу? Нет, не такой была логичная и последовательная мисс Грейнджер, чтобы запросто переводить предателя из ранга врагов в разряд друзей.       Если она и помогла Гарри спасти Сириуса в конце третьего курса, то только из уважения чувств друга и ради счастливого, просто ошеломленного выражения лица Гарри, когда он узнал, что его крестный невиновен. Но, даже избавив Сириуса Блэка от излишне близкого общения с охотившимися на него дементорами, она ясно показала бежавшему преступнику, что больше помощи и доверия от нее ждать не следует. Впрочем, единственной похвалой ей, которую уронил мужчина помимо несколько насмешливого и с искрой взгляда, было признание, что она станет неплохой волшебницей. Этим все и ограничилось.       Сириус Блэк. Даже в имени этом Гермионе чудилось что-то высокомерное и лживое. Сириус Блэк. Бродяга. Вечный Бродяга.       Бездомный.       Сириус никогда не утверждал, что считает особняк на Гриммо 12 своим домом, да только Гермиона была убеждена, что они как нельзя лучше подходят друг другу: вечно угрюмый, будто в предчувствии грозы Блэк и словно оттенявший его темноту отцовский особняк. Он, с лунными тенями, скользившими из-за обветшалых штор по обоям с грязными разводами и глянцевито отблескивающими в глазах Сириуса, иногда затянутых поволокой невеселых размышлений, со своими брюзжащими портретами и бестолковым нагромождением разваливающейся мебели будто усугублял, показывал ярче недостатки хозяина особняка, и высвечивал темное пятно его души. И чудилось девушке, водворенной на лето в родовое гнездо Блэков, что Сириус, отвернувшийся когда-то от семьи и наплевавший на ее устои, теперь, много лет спустя, словно в наказание или следуя причудливой спирали судьбы, снова оказался лицом к лицу с ненавистным ему домом и более того – теперь по какой-то роковой иронии он находился от особняка в полной зависимости, не имея возможности даже свободно выйти за дверь.       Возможно, отвращение к дому было единственным, что их объединяло – Гермиону, оказавшуюся на летних каникулах перед пятым курсом вместе с семьей Уизли в особняке на Гриммо, и вспыльчивого непокорного Сириуса, против воли запертого в собственном доме. Только если девушка страшилась особняка, его туманного прошлого, его покрытых темнотой углов и внушавших ужас голов эльфов-домовиков, то Сириус словно в насмешку ходил по всему дому, буяня и распугивая мышей, будто пытаясь унизить дом детства или бросая ему вызов. И здесь же, где Гермиона, движимая снисхождением, переходящим в яркую неприязнь, а мужчина, в ответ окатывавший ее волнами ехидства и подколов - оба они, ведомые взаимным презрением, подогревали обстановку в доме, где в закрытом пространстве, словно буря в стакане, грозил разразиться ураган.       Впервые Гермиона встречала кого-то, не только равного ей по уму и наблюдательности, но и превосходящего ее в этом, причем и в каверзных ответах, и в ироничных замечаниях. Сириус, никогда не отличавшийся спокойствием и осторожностью, настолько небрежно поддевал ее, настолько безрассудно и по-детски вел себя в присутствии Молли Уизли и пятикурсницы, настолько легко передразнивал манеру речи молодой волшебницы, не обращая внимания на ее морали и упреки, смешанные с желанием уязвить, что это просто выводило ее из себя. Гермиона считала его наглотавшимся тьмы преступником, пусть и оправданным Орденом Феникса, а его ребячество и несвойственное взрослому мужчине упрямство и почти желчность еще больше отталкивали девушку.       Приезд Гарри Поттера ничего не изменил, и даже после возвращения в Хогвартс Гермиона не могла говорить о Сириусе без возмущения в голосе. И сколько бы ни настаивал, ни пытался переубедить ее Гарри, что его крестный невиновен и вовсе не злобен, Гермиона продолжала настаивать, что он ведет себя в высшей мере безрассудно и глупо, будто капризный непослушный ребенок, что он преступник и напитался, точно губка, темнотой, обитавшей в особняке на Гриммо. И стоит только присмотреться, только чуть разозлить его, как эта тьма хлынет из него густым потоком, обнажив его истинные мысли и чувства. Гарри скоро сдался и оставил попытки внушить Гермионе, что Сириус отнюдь не такой, каким его она представляет, однако добиться одного ему все-таки удалось: девушка поверила, что Блэк действительно не убийца, что ее мнение о мужчине как о человеке нисколько не улучшило.       Мужчина стал ее навязчивой идеей, он присутствовал в ее мыслях постоянно, не отпуская ни на секунду, будь это занятие домашними заданиями, тайное планирование ОД, или вечера, проводимые в школьной библиотеке в компании с книгами – ни минуты Гермиона не могла не думать с презрением о мужчине, оставшимся в особняке на Гриммо.       Даже когда она долго смотрела на горящую свечу, а потом резко зажмуривалась, в фиолетовых пятнах, плясавших перед глазами, ей чудился мужской профиль со словно прилипшей усмешкой на губах.       Зимние каникулы не принесли облегчения; отношения между ней и Сириусом накалились настолько, что напоминали уже ненависть и постреливали искрами, как вот-вот готовый вспыхнуть бенгальский огонь. Часто во время обедов в общей столовой случались и взрывы – после взаимных упреков и оскорблений они вскакивали из-за стола друг напротив друга, и она шипела, как разъяренная кошка, он рычал, как пес, и только Живоглот осмеливался в такие минуты петлять между их ногами, игнорируя напряжение в разделявшем их пространстве и недоуменные взгляды остальных.       Ни о каких вежливых обращениях, «Вы» или «мистер Блэк» даже речи и не шло. Самым галантным приветствием со стороны мужчины было «мисс зануда» или «мисс язвочка», Гермиона же до последнего дразнила его преступником со стажем, пока доведенный до исступления Блэк не назвал ее «бестией лохматой», явно намекая на весьма приблизительное знакомство волос Гермионы с расческой. Девушка же, оскорбленная, в ответ наградила его нелестным эпитетом «хмырь блохастый» и выбежала из столовой.       Иногда, когда она особо доставала его язвительными замечаниями и ехидными выражениями, мужчина перехватывал ее в каком-нибудь темном закутке дома, куда не заглядывали люди. Сжав ее запястья, он слегка приподнимал Гермиону над полом и несильно встряхивал – не больно, а скорее обидно, демонстрируя, что как бы она не колола его, и сколь бы не остер был ее ум, его мужская сила все равно ее превосходит, и нет смысла пытаться это оспаривать. В этот момент ярость просто захлестывала обычно невозмутимую девушку и она, не находившая слов для выражения ярости и скрежетавшая зубами, начинала бить ладонями по вздымавшейся от хриплого дыхания груди Сириуса под его издевательский хохот и советы, как правильно сжимать кулак. Ух, как она его ненавидела!       Так, что круги расплывались перед глазами.       И в животе что-то сжималось клубком.       Гермиону трясло от бешенства, она кусала губы, и только книги в обширной библиотеке Блэков дарили искомое успокоение, охлаждая ее пыл. Так было и в тот вечер, когда Гермиона, засидевшись, одна осталась в пустовавшей библиотеке, под неровный свет свечи листая потрепанные ветхие страницы.       Тишина была настолько тяжелой и неподвижной, что казалась неестественной, поэтому, когда свеча вдруг потухла, Гермиона нисколько не усомнилась, кто был этому причиной. В сгустившейся ночной темноте вырисовывался высокий силуэт противного ей мужчины. Девушка, передернувшись, отвела взгляд.       - Верни свет, - раздраженно попросила она. – Пожалуйста, - смягчившись, добавила она.       Сириус ухмыльнулся и щелчком пальцев зажег свечу.       - Дешевые фокусы, - пробурчала Гермиона, не поднимая головы от книги. Ей ужасно хотелось уйти из библиотеки, оскверненной присутствием Блэка, но это походило бы на позорное бегство, а потому девушка оставалась на месте.       - Уж не думаешь ли ты, что я собираюсь произвести на тебя впечатление? – поинтересовался Сириус, наклоняясь над ней. Гермиона поерзала на стуле, пытаясь отодвинуться от него как можно дальше. В душе так знакомо туго сворачивался сгусток презрения, всегда сжимавшийся при появлении Блэка, отчего у Гермионы немного звенело в ушах.       - Уж не думаешь ли ты, что ты вообще можешь кого-то заинтересовать? – продолжал издеваться Сириус, не замечая, как девушка вздрогнула от его слов.       - А сам-то! – ярость в ее голосе смешалась с глубокой обидой. Гермиона вскочила, отшвырнув книгу и наступая на мужчину. – Ты сам-то кого интересуешь? Гарри да Орден? Остальной мир в тебе не нуждается! Больше никому ты и подавно не нужен! Твоя звезда давно закатилась, Сириус Блэк! – и завершающим аккордом она толкнула его в грудь.       К ее удивлению, Сириус не оказал сопротивления, а отшатнулся, скрывшись от пламени свечи, но с последним всполохом, озарившим его лицо, Гермиона увидела искаженное болью лицо и сжатые в немой судороге губы.       Наступило молчание, перемежавшееся с тяжелым дыханием Блэка, с хрипом вырывающееся из его груди. Он по-прежнему оставался за чертой света.       - Очень тяжело сознавать, что дорогим мне людям я не нужен и ненавистен, Гермиона, - наконец с горечью сказал Сириус. Волшебница, пораженная его неожиданной откровенностью и тем, что он едва ли не впервые назвал ее по имени, растерянно опустила руки и прерывисто вздохнула:       - Что ты имеешь в виду?       Блэк закрыл глаза. И впервые в тембре его голоса Гермиона уловила бесконечную усталость… и желание сдаться.       - Это признание в любви, Гермиона Грейнджер.       Девушка смутно помнила, что было потом. Кажется, в ее груди распрямилась как будто тугая пружина, вылившаяся в бурю воплей и криков, сменявшихся руганью, кулаками, ударами, которыми она осыпала Сириуса, пока вдруг не осознала себя, приникшую лицом к груди Блэка и дрожащую осиновым листом от сдерживаемых истерических рыданий.       - А-а… Еще б-бестией на-з-зывал, - заикаясь, всхлипнула она, пока Блэк осторожно не обнял ее, невесомыми поцелуями касаясь ее волос, и в этом прикосновении угадывалась простая, трепетная ласка. И под этими движениями, прерывающимися сбытыми, полными боли и злости на себя, извинениями мужчины Гермиона мялась, как воск таявшей рядом свечи, подогретый руками и теплым дыханием Сириуса, отчего подкашивались ноги, и кружилась голова от разбегавшихся перед глазами огоньков свечи… I knew I loved you Before I knew you The hands of time Would lead me to you An evening star Was from afar It guided me here It knew you'd be here *Я знаю, что любила тебя Еще до того, как узнала тебя, Что рука судьбы Приведёт меня к тебе. Вечерняя звезда Появилась издалека Она вела меня сюда, Она знала, что ты будешь здесь*       Потом уже Гермиона понимала, насколько напускным и нарочно ребяческим было поведение Сириуса перед другими, насколько глубоко Блэк прятал от остальных всю боль и разъедавшую его горечь – он просто старался казаться сильным перед другими, показать, что не сломлен и по-прежнему неукротим. Однако все это было просто маской, за которой Сириус скрывал внутреннюю опустошенность, заполнившуюся темнотой, не раскрываясь даже перед крестником, и эту маску вольно или невольно сорвала девушка. Потом, часто разговаривая с ним, украдкой ловя в отражении зеркал его взгляд или чувствуя на плечах его руки, Гермионе казалось, будто из-за фанеры безразличия и ехидства с желчью робко выглядывал другой человек, каким он был еще до гибели друзей и обвинения в убийстве… Человек, который еще мог что-то чувствовать.       Иногда она ночью выбиралась из своей комнаты, бесшумной тенью в длинной ночной рубашке проскальзывала в его комнату и храбро забиралась прямо в постель Блэка, в его руках прячась от глумящейся тьмы особняка. Гермиона не могла спать в своей кровати, ей казалось, будто кто-то бродит в темноте по комнате, пытаясь склизкой рукой нашарить ее лодыжку и утащить в утробу дома. Сириус улыбался ее страхам и велел спать, а когда она приникала к его груди и сама, первая начинала покрывать поцелуями его шею, шершавый подбородок, подбираясь к губам и словно умоляя о чем-то большем, он лишь отрицательно и с горькой усмешкой качал головой, а потом отворачивался и с невнятным стоном закрывал ладонями лицо.       Но случались и срывы, когда Гермиона неловкими вопросами или замечаниями задевала его или растравляла старые раны, а Блэк отвечал резкими всплесками раздражения или злости, а потом надолго замыкался в себе. После этого она задавала себе вопрос, горчивший на языке: а нужна ли неопытная, влюбленная, навязавшаяся девочка много выстрадавшему мужчине, так и не избавившемуся от кошмарных воспоминаний и отчужденному ото всех?       Все изменил случай, доказавший обратное. Это случилось ночью, когда Гермиона не обнаружила Сириуса в своей комнате и, подумав, что он в одиночестве курит внизу, решила спуститься к нему. На лестнице же незаметно подкравшийся Кричер подставил ей подножку, и Гермиона сорвалась со ступенек.       Целый пролет Гермиона пролетела удачно и не больно, но испугаться успела и, уже лежа на холодном сквозняковом полу, отрешенно рассматривала отслаивающиеся обои и думала, что узоры на них похожи на скалящиеся черепа. Уже после ей в уши ворвался непрекращающийся гул, оказавшийся оглушительной бранью Сириуса, орущего на Кричера. Наверняка весь дом был перебужен, но ни один из остальных обитателей не смел носа высунуть в коридор (но, к слову, Гермиона после встречала несколько интерпретированных выражений Блэка в качестве названий вредилок в магазине близнецов Уизли). Когда же Сириус, вышвырнув домовика из коридора, поднял девушку на руки и принес в свою комнату, она, сидя на кровати, безучастно спросила:       - Зачем ты с ним так?       - Ну, раз Гермиона бросается защищать домовых эльфов, значит, все в порядке, - присев перед ней, невесело сказал Сириус, и она вдруг поняла, что встряску Кричеру он устроил потому, что страшно за нее испугался. – Ты как? – озабоченно спросил Блэк, слегка коснувшись ее лба прохладной ладонью.       - А тебе это так важно? – с вызовом переспросила девушка.       Мужчина с затаенной тоской поглядел на нее, а потом обессиленно уронил голову на ее колени и коснулся губами узкого запястья, как бы показывая, что перед ней он беззащитен и уязвим.       И тогда она поняла, почему он так упорно старался оттолкнуть ее от себя еще в начале знакомства, не признавая своих чувств, и что так долго скрывалось за его глазами.       Слабость. Слабость и смертельная усталость.       Сириус Блэк смертельно устал бороться с внутренней темнотой, смертельно устал держать голову прямо и гордо смотреть в лицо судьбе. I knew I loved you Before I found you I knew I'd built my world around you...       «Фестралы… Министерство… Удар…. Арка… Фестралы… Министерство… Долохов… Арка… Министерство… Арка… Долохов… Беллатриса Лестрейндж… Арка».       Вновь и вновь, лежа на койке хогвартского медпункта и глядя в потолок, Гермиона прокручивала в голове цепочку событий, произошедших в Министерстве, прокручивала, пытаясь понять, что она упустила, где она промахнулась, где она ошиблась… Прокручивала неостановимо, сбиваясь и снова и снова повторяя ее, осознавая, что если хоть на секунду остановится – то сойдет с ума. Сойдет с ума и, подобно Сириусу, уже никогда не поднимется с колен и не простит себе смерти близкого человека.       Где она, всегда логичная и точная, ничего не забывающая Гермиона, допустила ошибку? Как она позволила Сириусу Блэку уйти, кануть в Арку, не попрощавшись, не увидевшись с ним, не коснувшись на удачу его руки? Девушка не верила, не желала признавать, ведь она не увидела всего этого своими глазами и – Гермиона позволяла себе это заблуждение – тогда этой смерти просто не было. Не было!       Шел ее шестой курс, потрясенный смертью крестного Гарри нашел утешение в объятиях Джинни Уизли, счастлив был Рон с Лавандой, и только Гермиона продолжала метаться по ночам в бреду, а днями – не вылезать из библиотеки и листать, листать толщи книг, вздрагивая при каждом упоминании выражения «загробный мир» и – не находя нигде способа вернуть Сириуса.       И один раз она не выдержала и в ярости швырнула книги на пол, опрокинув полстеллажа, и в исступлении топтала эти книги, пинала страницы и поджигала листы, захлебываясь слезами и болью, потому что сколь ни велико было уважение к древним фолиантам, сколь бы ни благоговела она перед ними – книги не могли вернуть ей Сириуса Блэка.       И даже когда разъяренная мадам Пинс волокла ее за руку в кабинет директора, Гермиона не сопротивлялась, а словно застыла в каком-то равнодушии и безучастии. Даже когда одна она стояла в кабинете Дамблдора, почему-то отсутствующего, она не шевелилась и невидящим взглядом смотрела в пустоту, не замечая пристальных глаз, с презрением следивших за ней. Гермиона Грейнджер потеряла надежду.       - Два мага, погибших от руки одного волшебника, обязательно встретятся в загробном мире.       - Что вы сказали? – вскричала девушка, обернувшись к портрету Финеаса Найджелуса, изрекшего эту фразу.       Но бывший директор уже снова безмолвствовал, и, надув губы, повернулся спиной к представительнице грязной крови. Однако деятельный мозг Гермионы уже получил подсказку и отчаянно заработал в поиске выхода, пытаясь осознать, придумать, понять…       И она поняла.       …Это случилось во время Последней Битвы в Большом Зале, когда Гермиона наравне с Джинни и с Полумной сражалась с обезумевшей Беллатрисой Лестрейндж, швырявшей направо и налево смертельные заклятья. Одно из них летело прямо на Джинни, отвлекшуюся и оглядывающуюся в поиске пропавшего Гарри. И Гермиона – совершенно осознанно и даже с охотой – бросилась к ней, оттолкнула рыжеволосую волшебницу и грудью приняла Аваду.       Была вспышка. И не было боли. Now all my days And all my nights And my tomorrows Will all begin and end With you... With you... *Теперь все мои дни, И все мои ночи, И моё будущее Будет начинаться и заканчиваться С тобой... С тобой...*       Гермиона лежала и страшилась открыть глаза. Ей казалось, что она все сделала неправильно, и все было напрасно. Сейчас она проснется в своей постели в Хогвартсе. Слегка приподняв веки, девушка была ослеплена сияющим белым светом, бьющим в глаза. Гермиона села и огляделась. Она была полностью обнажена, и от сознания этого мурашки пробегали по голой коже.       Это был вокзал Кинг-Кросс, залитый светлым ярким светом, казалось, несущим в себе спокойствие и умиротворение. Гермиона обвела взглядом платформу, и…       Сириус сидел в неуместном здесь кресле, подперев подбородок кулаком, и с улыбкой глядел на нее, такой молодой и радостный, будто освещенный изнутри. Гермиона смутилась под его взглядом и стыдливо подобрала голые ноги и обняла их руками.       - А вы все краснеете, мисс Грейнджер, - усмехнулся Сириус, присаживаясь на корточки рядом с ней, стаскивая рубашку и накидывая ее на обнаженные плечи Гермионы. Она перехватила его руку и переплела его пальцы со своими. Реальны.       Он реален. Что-то кисло-сладкое сдавило горло. Она все сделала правильно. Он погиб, спасая Гарри, и она сделала то же самое ради Джинни.       - И куда мы теперь пойдем? - спросила Гермиона.       - Какая разница? - пожал плечами Сириус, помогая ей подняться и, не удержавшись, жадно припал своими губами к ее. - А хотя бы туда, - и Блэк кивнул в сторону, где свет белел особенно ярко.       Они шагали вместе, и ослепительное сияние ярко высвечивало фигурку мужчины, обнявшего девушку в одной рубашке, доверчиво прижавшейся к нему.