not usefull

«Они называют это арт-терапией», - говорит Чонин и неуверенно достает из бумажного пакета коробку с красками и несколько кистей. Сехуну не кажется, что это поможет, но обещает попробовать. Он рисует то, что чувствует: алые вспышки агрессии, синие всполохи отчужденности и оставляет немного белой апатии. Чонин скромно предлагает ему желтый, цвет веры и надежды в будущее, ну и перейти все же на мольберт, но Сехун меняет желтый на давящий фиолетовый и говорит, что рисуя на стенах чувствует лучше.

***

Все, на что ему теперь хватает сил, - набрать номер Чонина и откинуться на подушки. Чонин всегда приходит на помощь, но никогда вовремя. - Вены, мне выламывает вены, - шепчет Сехун, а ему остается только поджать губы и гладить младшего по прилипшим ко лбу от пота волосам. Сехуну кажется, что он горит на святом огне инквизиции, что за считанные минуты проходит все круги ада. Он кричит и вырывается, зажмуривая глаза и расцарапывая руки в кровь. Тот даже не пытается его успокоить, только сильнее сжимает его в сковывающих объятиях. Лучше он себя не чувствует, панические атаки продолжаются, и все, что ему остается - покрывать стены цветами своих эмоций, потому что Чонин по-прежнему верит, что это должно помогать. На его лице появляется устало-равнодушное выражение, когда Чонин хмурится - черного стало гораздо больше. Чонин хоронит мир Сехуна под очередным слоем белой краски, говоря, что пора бы уже перейти на мольберт, а ему даже не хочется сопротивляться, поэтому он только кивает головой.

***

Он долго упирается и протестует, когда Чонин тащит его в центр помощи, и даже пытается ухватиться за дверной проем, пальцы соскальзывают и больно бьются о деревянную поверхность. - Господин О, чтобы помочь, нам нужно знать, зачем Вы здесь? - Понятия не имею, Чонин, зачем я здесь?

***

Он сидит на стуле, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что его место не здесь. Люди, сидящие вокруг, смущенно натягивают рукава свитеров пониже, скрывая белые рубцы на запястьях и предплечьях, смущенно опускают взгляд и говорят настолько тихо, что Сехун прекращает попытки что-либо расслышать еще в самом начале. Он ловит на себе чужой взгляд и недовольно морщит нос: ему это совсем не нужно. По правде говоря, он не горит желанием находиться здесь, но Чонин настаивает, а у него уже не хватает сил сопротивляться. Когда Сехуну изрядно надоедает излишнее внимание со стороны, он все же поднимает взгляд, ненароком скидывая челку с глаз. Парень напротив не разрывает зрительного контакта и чуть подергивает уголком губ, Сехуну это нравится. Он уже знает, его зовут Чунмен, и его ничуть не смущают его шрамы (об этом буквально кричит футболка, оголяющая руки, но не суть). Позже, после собрания, Чунмен догоняет его и хватает за локоть. Сехуну не нравится. Сехун не любит чужих прикосновений. - Из-за чего они у тебя? - Не знаю, просто есть и есть. Сехуну неприятно, он вырывается и спешит к Чонину, ждущему его снаружи.

***

Он ловит щекой звонкую пощечину от Чонина и чувствует, как лезвие, выдираемое из его руки, больно режет кожу пальцев. На его руке уже не только его кровь: Чонин слишком сильно сжимает лезвие в ладони и, кажется, не чувствует боли. - Ты обещал терпеть. - Я не обещал смириться.

***

Чонин часто думал по утрам, чувствуя на коже мерное чужое дыхание, о том, когда же он успел так бесповоротно влюбиться. Может тогда, в тот сезон ливней, когда Сехун все время забывал свой зонт, и Чонину приходилось делиться своим, а потом затаскивать все-таки промокшего насквозь парня к себе домой и осторожно вытирать его волосы полотенцем, пока он, довольный и счастливый, тараторит без умолку и быстро-быстро пьет горячий чай, умудряясь обжечься. Время летит слишком быстро, и Чонин не понимает, где оступился, и красная нить между ними (да-да, та самая из присказок о любви), что крепче шелка и по идее не рвется, но натяженья ее Чонину больше не удержать. Чонин до смерти устал и почти безумен. Сехун ходит за самый преострый край. Он для него совсем больше ничего не значит. Так, может, привычка, или просто удобно, что кто-то есть. Чонину теперь кажется, что, может, легче действительно умереть.

***

Чунмен понимает и усмехается. Чунмен ловит его взгляды и просто смотрит в глаза. А Сехуну кажется, что в них отражается он сам и немного того самого внутреннего льда, что у них (наверняка) один на двоих. Чунмен с ним почти не разговаривает, но Сехун тянется, он слишком любопытен и глуп. Сехуна тянет в черный ледяной омут. Чунмен показывает ему, что в забытье нет того, чего Сехун так отчаянно боится. Это его спасение. И это его личное лекарство. И Сехун сдается. Он никогда не считал себя сильным, чтобы бороться. И когда Чонин понимает, становится слишком поздно.

***

«Чонин, ты не спас, совсем не умея спасать. Нить рвется с треском, и знаешь, это почти не больно. Я, кажется, спасся сам, но сердце – пустое, бьется тише на тон. В холодных объятиях морфия все переносится легче. Я не вернусь, я уж давно замерз. Разве не видишь, на небе все меньше звезд, а наша история упорно подходит к началу» Чонин вне себя, но абсолютно спокоен. Чонин хочет сдохнуть, но это низко.

***

«Они называют это арт-терапией», - взволнованно говорит Чанель и неуверенно достает мольберт. Чонин только невесело усмехается и допивает свой виски со льдом. Чонину не кажется, что это поможет, и он не обещает попробовать.