Наташа...

Рожденная в год большого урожая, в самом сердце лета, когда поле колосилось рожью, а солнце каждый вечер золотило сонную реку – мать назвала ее Наташей, именем, которому было суждено стать нелюбимым, ненавистным, а позже и проклятым. Она росла особенной – это видели и презирали в ней все. Человек в ее мире обязан был быть частью природы, ее созданием, ее художником. Честный тяжелый труд украшала близость неиспорченного неба и травы, короткие минуты покоя сберегал сквозной ветер и ледяные метели. Все, кто был рожден в этом месте до нее, целовал руку бьющую и одаривал руку праздную. Божьи законы – божьи правила – божье место. В восемь лет ей надоело работать на поле, вытирая капельки пота тканой грубой холостиной, и есть темный хлеб с белоснежным молоком. А пять лет спустя она осознала, что красива – и навеки отреклась от своего прошлого, гонимая прочь счастливыми людьми. Было ли это сон или она на самом деле умирала от голода, работала, как каторжанка, чтобы подарить себе одну-единственную надежду вырваться из своего рая на обломках всего остального мира, привлеченная запахом духов и блеском вывесок. Что испытала она, когда впервые разочаровалась, когда впервые упала и не смогла подняться – она так и не ответила на самые главные вопросы. Но никогда и никто не слышал от нее слов жалости или ласки к самой себе. В минуты отчаянья распускала белоснежные волосы по плечам и закусывала губу, чтобы кровь прилила – казалась себе сильнее. А потом и вовсе забыла о переживаниях, как будто дрожащий, налитый жизнью бутон в ее сердце распустился холодным мокрым камнем и ничем более. Глупая. Обычная. Названый брат был первым, кому она протянула кокетливо кончики пальцев, нерешительно делая первые шаги по исконно женской дорожке – довериться мужчине и пойти за ним. Позже она наизусть выучит холод его прикосновения, неопытность его рук, страх перед целым миром, страх даже перед ней, той, которая была предана ему и шла за ним, еле поспевая, подчас не понимая, как можно идти в никуда, где это «никуда» и будет ли там также сиять вечерняя река, как в ее собственном мире… Тогда-то примерно она и поняла, насколько опасно быть ребенком в этом жестоком мире – просто сдерживая безумно счастливую ярость брата, когда его рука замахивалась в желании не наказать – убить, когда он просто по настроению рушил судьбы, а потом угощал всех пирожными. Страха она по-прежнему не испытывала, только ужас, первобытный животный ужас, особенно в те моменты, когда сдерживала его руку на себе – не больно, так, странно… Он звал ее Натальей, счастливо и без претензий. Боевая подруга, настоящая спутница, позже начинаешь даже любить и металлические пуговицы и узкие мужские сапоги, которым больно получать по тонким пальцам. Самой себе она казалась той самой «Натальей» — сухой и странной, но винить себя за это в голову не приходило. Где-то по-прежнему садилось солнце, и полевые цветы клонились к самой теплой земле – где-то вне ее мечты. Ей иногда даже нравилась его жестокость, особенно в самые интимные минуты, когда брат путался в ее теле, как во вселенной или придумывал игры, в которых никогда не выигрывал. Наталья доигрывала в свою собственную игру сама – она становилась по-настоящему красивой, безумно, беспричинно, безрассудно красивой. Сама не знала, почему так мягко струятся белоснежные пряди, почему луна замирает в темно-синих, как ночь, глазах. Брат восхищенно оставляет на ней синие пятна в очередном приступе своего странного не то гнева, не то радости. Кукольная ее роль влечет к ней других наблюдателей, к ней спокойной, зараженной уже жестокостью, решительной, прежней. Был среди толпы и кто-то особенный, жаль, она так и не научилась различать любовь от пустоты, жаль, она близорука от рождения. Заваривая чай гостям, она наткнулась на заинтересованный взгляд и утонула в нем. Абсолютно отличный от брата, мужчина с французским акцентом безошибочно задирал платье и пальцы у него были опытные, мягкие… — Как тебя зовут, Mon Chere? – привычка цедить вино, слизывать последнюю темно-алую капельку с ее высокой ледяной груди вскоре стала для нее родной, как хрипловатое «Здравствуйте…», которым француз одаривал ее. Она готова была даже сдерживать свой гнев от отпечатка чужой перламутровой помады на его платке, готова была бить его не по лицу после очередной ссоры, чтобы не оставлять следов, и даже его насмешки от ее военной формы почти не задевали – щекотали самолюбие. Странный мужчина вошел в нее, как в ее жизнь – по своему желанию и не надолго, а она бросила кости на удачу и еще до результатов заскучала. Брат пишет ей письма и просит ее вернуться, хотя, она знает, боится этого больше всего на свете – а Париж оказался в марте таким же грязным, как и Петербург. Из шершавых всегда чужих губ одного этого француза она узнает, как приятно чувствовать кончик языка после облизанного кусочка льда, как пахнет вишенка, если подержать ее в белом вине, как некрасиво звучит «Наталья» для Него, для мира вообще. Новое «Натали» она носит уже даже без эмоций, потому что, представляя ее друзьям, он делает многозначительное лицо, а мужчины идут знакомиться с ней. За это ее любимые обязаны разбить красивое лицо вульгарно в кровь – но ее это даже забавляет. Потому что Натали сверкает бриллиантовыми серьгами, купленными в рассрочку и алый бархат, обнимающий ее гибкое свежее тело, идет ей больше скупого героизма, пусть даже братского и такого близкого ей. Иногда ей хочется кричать от одиночества – он ведет ее на Марсово поле и угощает жареными каштанами. А больше, в сущности, ему нечего ей дать – щедрая страсть претит ей хуже холода, которым поил ее брат. Глупая. Он не хотел ее отпускать, когда она, наконец, спешно засобиралась прочь из маленького его сердца – привычка всегда оказывается сильнее по только ей известным причинам, но она все равно ушла. Слышать о себе «Натали» настолько же больно, как и «Наталья», просто вместо привкуса металла – речная соль и духи. Она пытается вспомнить, обращенная в холод и разврат, как звала ее мать, возвращаясь после дневных трудов – но помнит только, как пахнет камыш и как хрустит свежая хлебная корочка. Бархатное платье сковывает также, как и военная форма – только блестит чуть больше. В пустом вагоне чудик в очках, говорит, что он герой – а она даже верит ему. И снова открывает душу и тело, чтобы услышать «Нэти», такое пошлое и звучащее, от чего спирает воздух в горле, а по телу живительное тепло. Побыть его собственной Нэти полтора месяца и снова бежать к восточному «Нати Ли», а потом «Таша», «Налия», «Наталка», «Нана» — от мужчины к мужчине, от имени к имени, пока совсем не отчаянно, пока еще болит и пугает эта тишина, эти распущенные по плечам пряди, эти письма и звонки из прошлого и будущего, эта женщина без имени!.. Привыкая к новому имени, рожденная в самом сердце лета, пальцем чертит на салфетке линии и изгибы – аристократ пьет чай, едва касаясь губами края драгоценного фарфора, за который отдал больше, чем дает ей. Скрипка перед ним в драгоценном футляре, женщина перед ним в его собственности, пусть и не надолго. Бесполезно делать шаг вперед к ней – она склоняет голову набок, заранее соглашаясь с любым его желанием, потерявшая свои собственные, несчастная. Он задает ей вопрос и не получает ответа. Зал стихает, обиженная скрипка льет печальные звуки, дрожа не то от возбуждения, не то от страха, добрый десяток влюбленных мужчин не сводят взгляд с многоликой женщины без имени, покинувший свой собственный мир просто так, без причины, зря. «Натаниэль» ловит взгляды и, смакуя их, рисует на салфетке сонную реку и умирающее золотом солнце на краю той самой земли. Наташа…