imperial affliction.

Одни бесконечности больше других бесконечностей, верно? Вот, например, между единицей и нулем существует маленькая бесконечность: шестнадцать сотых, сто сорок три десятитысячных, девятьсот шестьдесят девять миллионных. А между десятью и нулем бесконечность еще больше. Их же бесконечность составляла всего пара часов. Пара часов, но бесконечных. Ровно как обычно, секунда в секунду, нескончаемая густая тьма принялась окутывать город, проникая в самые сокровенные его места. Она питалась секретами Нью-Йорка, обещая оставить все в тайне; нередко случалось, что она просто-напросто их не сдерживала, разбивая еще бурлящие жизнью сердца. Но для кого-то было честью отдать свое сердце бесконечной темноте. В один из таких вечеров я снова пошел в группу поддержки людям с онкологией. Эта группа поддержки была самой непостоянной вещью, которую я когда-либо встречал. Кто-то приходил, кто-то уходил. Это были подростки от двенадцати до восемнадцати. Встречались и индивидуумы, вот, например, я. В свои двадцать лет я притворяюсь больным раком яичек, чтобы понаблюдать, как люди скорбят друг по другу, обнимаются, изливают свою душу незнакомцам. Это собрание психологов-самоучек неизменно проходило на заброшенной фабрике по производству манекенов. Тут всегда было кромешно темно и пренебрежимо тихо. Мне нравилась такая обстановка. Отчасти я посещал это унылое место ввиду того, что эти существа – единственные, кого я не отношу к отряду своих аквариумных рыбок в отличие от остального Нью-Йоркского ширпотреба. А еще здесь подают холодный апельсиновый сок и рассыпчатое печенье. Мы собирались два раза в неделю – это были вторник и пятница. Сегодня был один из таковых дней, быть точнее – пятница. Я зашел в обглоданное временем здание, тут же поднялся на второй этаж, где сидела всего пара человек – Джейд, старожил нашего кружка по интересам, и Эзра, он был чем-то вроде нашего главного передатчика бессмысленных молитв Иисусу. Я направился к столику с излюбленными мной угощениями, залив в себя пару стаканов сока, приправленного лично мною небольшим количеством виски. Народ стал подтягиваться (если только так дозволено называть волокиту с едва работающими конечностями и ноской центрального венозного катетера повсюду, куда идешь), и вскоре нас стало целых десять. Каждое собрание начиналось со знакомства, и никого не волновало, что некоторые порой знакомы больше двух месяцев (уж поверьте, два месяца – невероятный рекорд!). Работали по такой схеме: имя, возраст, диагноз, настроение. Да-да, кого-то волновало твое настроение. Большинство из этих ошибок эволюции должны были дожить хотя бы до совершеннолетия при помощи чудотворных аппаратов, продлевающих жизнь. Да, они продлевали жизнь, но не помогали жить. Боль хочет, чтобы ее чувствовали. - Джейд? Начнешь? – поинтересовался Эзра, как бы объявляя собрание открытым. - С удовольствием. Джейд. Семнадцать. Метастазы на легких. Настроение в норме. Передо мной выступили еще пять новеньких. На удивление, ни одного из имен я так и не запомнил. Побочный эффект моего недорака, иногда помогает. Считаю это моим недораковым бонусом за то, что терплю все эти слюни. - Лиам. Двадцать. Рак яичек. Три месяца БПР. Настроение – зашибись, - парировал я. БПР – условное обозначение для “без признаков рака”. Так мы называем тех, кто от него излечился. На меня смотрел парень. И, мне кажется, что ни минутой, ни часом, ни одним собранием ранее я его не видел. Он был брюнетом. Тощим, с невероятной красоты запястьями, бесконечно карими глазами. На парне была черная кожаная куртка, грубые ботинки того же цвета и джинсы, в которых погрязла одна из его кистей. На вид он был моим ровесником, может, на год старше. Я невольно пробежался глазами по себе: белая майка с логотипом рок-группы, которую не слушал уже миллион лет, темно-синяя толстовка, джинсы и кеды, которым уже вечность и плюс-минус парочка дней. В целом, я выгляжу как обычный человек, только с шаром вместо головы. Это не говоря о том, что у меня нет яичек (ага). И все же я украдкой посмотрел на незнакомца, убедив себя, что тот все еще не сводит глаз. В тот момент до меня впервые дошел смысл выражения “встретиться взглядами”. Я решил отойти на минутку за очередным стаканом прохладного сока. Уже оттуда я покосился на незнакомца – тот все еще смотрит. Я вернулся на место. А если быть честным с самим собой, то парень был красивым. Знаете, когда люди некрасивые, они пытаются как-то злобно посмотреть из-подо лба, что в итоге выливается в нечто неуклюжее или, в крайнем случае, выходит плохая попытка оскорбить тебя. Но этот парень – нечто другое. Хм. Когда очередь дошла до незнакомца, он улыбнулся (хотя, скорее, ухмыльнулся) уголком губ и начал говорить. Голос у него оказался очаровательно низким, прокуренным и дико сексуальным: - Зейн Малик, девятнадцать, - почти угадал! – Остеосаркома. Настроение замечательное. Я на американских горках, постоянно несущихся только вверх. И что-то мне подсказывало, что именно это место в нашей скромной биографии совпадало. Ни он не был болен, ни я. Загадкой оставалась лишь причина, по которой здесь пребывал он. Закончив свой скудный монолог, Зейн перевел взгляд в мою сторону. И тут я определил для себя стратегию: буду пялиться в ответ. И я стал смотреть его, проникая взглядом в каждый миллиметр его лица, заостряя внимание на глазах и губах, затем перешел на запястия (будто я какой-то фетишист по ним), стараясь отпечатать всего его таким, каким он был сейчас. В конце концов, Малик снова приподнял уголок губ. В ответ я подвигал бровями, говоря, что победа за мной. - Зейн, поделишься с нами своими страхами? – вдруг спросил Эзра. Может, это и не было столь внезапно, но за всеми этими переглядками я не успел уловить всей сути происходящего как бы вне расстояния от моих глаз до его. - Страхами? - Да. - Я боюсь забвения, как слепой боится темноты, - не раздумывая дал тот ответ. На самом деле, на собраниях я обычно не говорю. Ну, вообще не говорю. Помимо тех случаев, когда нужно отчеканить имя, возраст и прочую непрекращающуюся ересь. Но сейчас у меня дернулась рука, и я начал: - Все мы когда-нибудь умрем, Зейн. Всего этого, - я окинул комнату взглядом, сопутствуя ему движениями руками, - всего этого не станет. Люди не будут помнить, кто мы, что мы, что сделали. Были времена и до того, как организмы осознали, что существуют. Вселенная хочет, чтобы ее заметили, а мы хотим, чтобы нас заметила Вселенная. И не всю коллективную идею и разум, а отдельного индивидуума. Когда-нибудь придет забвение. Может, через год, через сто лет, через десять веков, но забвение наступит. Этого не миновать. Заглуши этот страх, захорони его в себе, как это сделали все остальные. Мы. Все. Умрем. - А как же рай, Лиам? – спросил Эзра. - Я не верю в тот рай с арфами, ангелами и домами на облаках. Но я верю в Нечто с большой буквы “н”. - Черт, - почти прошептал Малик. – Ну ты и даешь. Остаток сегодняшнего собрания прошел довольно бойко. К концу собрания мы традиционно взялись за руки, Эзра прочитал молитву и помолился за тех, кто покинул наш клуб ввиду смерти, читая на листке их имена и фамилии. Немного глупо – читать их имена, а не говорить наизусть. На Земле семь миллиардов живых людей и девяносто восемь мертвых. На одного живого приходится четырнадцать мертвецов. Не так ведь и сложно запомнить четырнадцать имен каждому из нас, десяти, и скорбить по ним одновременно? Но уж наврятли в нашем мире снова образуется порядок. Когда собрание закончилось, я двинулся к лестнице. На лифте я никогда не спускаюсь и не поднимаюсь. Знаете, почему? Потому что на лифте передвигаются у нас только те, кому осталось парочка дней – Последний Хороший День и день смерти. Уже будучи на улице, меня остановил все тот же низкий голос: - Как тебя зовут? - Лиам. - Нет-нет, полное имя. Как тебя зовут? - Лиам Джеймс Пейн. - Лиам Пейн… Лиам Пейн, - крутил он его у себя на языке. Мне никогда не нравилось мое имя, не говоря уже о полном, но с этими едва уловимыми нотками пакистанского акцента оно зазвучало по-новому. Красиво. - Почему ты на меня так смотрел? - Потому что ты красивый. Мне нравится смотреть на красивых людей. Не хочу отказывать себе в такой простой радости нашего скромного пребывания во Вселенной, где ты так здорово доказал, что все мы вскоре умрем, - он снова изобразил свою фирменную полуулыбку. Я глянул на противоположную сторону улицы, где стояли девушка и парень. Он держал ее за грудь, и это было многопрелестно неуклюже. Они постоянно обменивались какими-то “Всегда?” и “Всегда”. - По-моему, у нее будет синяк, тебе так не кажется, Зейн? – высказался я. - О боже, портишь мне все настроение, Лиам Пейн! Я наблюдаю за молодой страстью. Он достал пачку сигарет из кармана, и меня это возмутило. Этого даже мало сказать. - Ты что, серьезно, да? – спросил я. – Ты возомнил, что это круто? Все потеряно. Все. Потеряно. - А что все? – отвечает он вопросом на вопрос, попутно пряча пачку “Мальборо” глубже в карман куртки. - Все – это когда привлекательный парень, не лишенный ума, лишается его, Зейн Малик. Только что ты его утерял. Хотя, какой же человек и без гамартии, не так ли? - Привлекательный? - С неизлечимой гамартией. И, представляете, он ее не поджег. Стоял с неподожженной сигаретой в зубах, приподнимая уголок губ. - Они не убьют, если их не зажигать, Лиам Пейн. Это метафора. Я вопросительно поднял брови. - Ты держишь в зубах смертельно опасную дрянь, но не даешь ей выполнить свое смертоносное предназначение, - он протянул мне сигарету, и я сунул ее в рот. Так мы простояли минут десять, и Зейн заключил две наших сигареты обратно в пачку, добавив: “На год хватает”. Мы направились в сторону парка. - А какая твоя история, Лиам Пейн? - Хм… - О нет, только не говори, что ты превратил свою собственную жизнь в их болезнь. Зачем ты туда ходишь? - Не знаю. Наверное, за тем же, зачем и ты. А если про историю, то я самый обычный. - Намерен настаивать на обратном и отвергаю твою версию. Напрягись. - Ну, чтение. Читаю все – от низов, подразумевая дешевые романы и драмы, до высшего общества книг, я имею в виду классику. Я решил умолчать об одной книге. Знаете, это всегда казалось мне очень странным. Я не собственник, но эту книгу никогда и никому не отдам. Это “Царь всех болезней”. Мое тело – это мое тело, мои мысли – это мои мысли, и эта книга – моя книга. - А какая любимая? – после этого вопроса я тут же замялся. Поделиться или нет? - “Царь всех болезней”, она у меня с собой, - я протянул ему книгу. Остаток вечера (и начало утра) мы провели за беседой о нашем забвении. О том, что когда-то мы будем одними из четырнадцати человек, за которых на таком же собрании людей с онкологией этот паренек или девушка будет отвечать. Все это так странно, но это заставляет проявить все больший интерес к таким вещам. Мне нравилось разговаривать с Зейном. Мне нравился его голос, в который я влюбился с первого звука. Мне нравились его невыносимые карие глаза, его неподожженная сигарета во рту, его гигантские черные ботинки. Он красивый. Что еще? Я не волнуюсь, что он умнее меня, потому что знаю, что так все и есть. - Знакомство с тобой оказалось истинным удовольствием, Лиам Джеймс Пейн, - на прощание сказал шатен. - И вам того же, мистер Малик. - До завтра? - Но-но, не боишься показаться слишком уж настойчивым? - Не боюсь, я бы не отпустил тебя и сегодня. Но мне придется ждать до целого завтрашнего дня. Я позвоню тебе. - У тебя нет моего номера. - Будто ты не оставил его на форзаце книги, Лиам Пейн, - он снова изобразил свою фирменную недоулыбку. Рядом с номером он найдет небольшое письмо: В этом мире мы не выбираем боль. Но мы выбираем того, кто ее причинит. Я своим выбором доволен. Надеюсь, ты тоже, Зейн Малик.