Увидеть Париж

Париж - самый прекрасный город на земле, город влюбленных, романтическая столица, "увидеть Париж и умереть", город изумительной архитектуры, непередаваемой атмосферы и несравненных открыточных видов. Я терпеть не могу Париж. Всегда не любил, а с годами это чувство нелюбви пустило корни и теперь находит в каждом кадре лишь подкрепление себе. Маленькое, убогое кафе, одно из тех, которые здесь принято называть "брасри". Я сижу в нем и кручу за ножку бокал с кислым домашним вином, налитым из заляпанного декантера. Они всегда тут заляпанные. Мутное стекло с отпечатками пальцев. Спасибо, что бокал без помады, но и это не удивило бы меня. Погода шепчет, что лучше бы выпить коньяка или кальвадоса, но все-таки рановато. Даже до полудня еще целая четверть часа. Январь - месяц самой отвратительной погоды, ничего с этим не поделаешь, я убеждался в этом на протяжении последних двенадцати лет. Небольшой морозец, что не очень обычно, но не менее отвратительно в этих условиях. Если у нас никто и внимания не обратит на минус три и замерзшие лужи - тут начинается полный аврал, и вот уже улицы наполнены людьми в оранжевых жилетах, которые тащат за собой механические посыпалки и густо удобряют тротуары. Здесь вам не чистенькие Швеция с Финляндией, где заснеженные улицы посыпают лишь гранитной крошкой - тут цинично сыплют каменную соль, в количестве невообразимом даже для российских городов, делают это с усердием и не пропускают ни малейшего переулка. Весь асфальт покрывается мокрой грязной кашей и нещадно губит обувь. В очередной раз я выперся в лучших ботинках, и они уже покрылись мерзкими разводами. В принципе, я мог не быть сегодня при параде - все важные встречи я предусмотрительно провел еще вчера. Сегодня, можно сказать, первый выходной. Я, как всегда, понятия не имею, чему посвятить этот день, тут меня ничего не держит и не привлекает. Город чужой мне. Как не расположил к себе с моего самого первого визита - так и не смог завоевать моего доверия. Заносчивые, высокомерные люди, в основной своей массе не говорящие ни на одном языке, кроме родного. С кем встречается турист в чужом городе чаще всего? С таксистами и официантами. И если таксисты, куда ни шло, везут по адресу, написанному на бумажке, наматывают лишнего, не дают сдачи, несмотря на то, что я так или иначе собирался оставить чаевые, то официанты, как правило, не размениваются на то, чтобы наладить контакт с англоязычным гостем. Попросил меню на английском - прекрасный повод захлопнуть перед носом французское меню и не вернуться больше к твоему столику. Французский язык я тоже не люблю, но со временем выучил основные необходимые фразы. Так теперь я знаю, как сделать заказ и как понять, что ответит мне гарсон. Тот самый гарсон, который смертельно обидится, если его, собственно, так назвать. Он - месье. Такой же месье, как и я. Демократия, чо. Настолько демократичная, что позволяет им приносить мне заляпанный декантер. До вылета домой мне еще ровно двое суток. Придётся коротать целых два дня и две ночи. Зачем я здесь сижу? Я сам не знаю. Так получилось, что в это маленькое кафе я заруливаю неизменно уже последние лет пять. Как ни накручивай свои маршруты по маленьким улочкам Рив Гоша, обязательно выплывешь на Рю Бонапарт или Рю Жакоб, а там уже, само собой, наткнешься и на него. Тут варят не самый плохой кофе для утра и держат богатый выбор в баре для вечера. Еще столики: малюсенькие столики в витринах затиснуты на широкие подоконники и, сидя за ними, можно наблюдать за жизнью узкой и суетливой улочки. До мозга костей парижской. Вот мимо прошаркал старик-бомж, неприятный; вот навстречу ему процокала мадам, выгуливая мопса, тоже неприятная; вот пробежал нараспашку молодой и трепетный представитель богемы, дизайнер, наверное, или стилист, и он не вызывает у меня симпатии. Тут вообще, куда ни плюнь - сплошные дизайнеры. Съезжаются со всего света на ярмарку тщеславия, особенно в январе, богатом на события - недели моды, выставки дизайна, званые коктейли в бутиках… Они раздражают меня, наверное, тем, что я сам - часть этой ярмарки. Хоть давно и перерос чистенького консультанта, вынужденного улыбаться всем подряд, стал сам себе хозяин, все одно приезжаю сюда по работе и улыбаюсь на переговорах с массой неприятных, но нужных мне людей. Двигающиеся мимо окна прохожие на мгновение перекрывают поток света. От этого мелькания возникает ощущение аквариума, откуда я, как рыбка, наблюдаю за бегущими мимо людьми. Они сливаются для меня в один серый поток. В прошлом году я так же сидел здесь, только столик был другой - на улице. Там можно курить. И когда включены газовые обогреватели, а на улице мокрый плюс, я предпочитаю свежий воздух и сигарету. Тогда был жуткий дождь. Затяжной. То моросило, то лило как из ведра весь день. Во всем Париже столики под навесами были заняты. Местные жители любят рассиживаться в кофейнях, и многие завтракают не дома, а именно в ближайших брасри. Тогда мне пришлось минут десять простоять под краешком козырька, ожидая столик, и когда, наконец, угнездился и смог заказать себе свой кофе, уже продрог и почувствовал предательскую влагу в ботинках - по тротуару бежали потоки холодной воды. Еще через несколько минут мне принесли мой кофе вместе с ожидаемым разочарованием. Никогда не заказываю с молоком, только черный. Но утренним официантам это, похоже, осознать трудно. Несмотря на то, что дважды уточнил – кофе черный, на подносике приехала большая кружка "кофе оле" с пенкой. Отлично. Я молча перебесился, и пришлось снова закуривать пустую сигарету, ожидая свой нехитрый заказ. Напротив, через два столика, в пол-оборота ко мне сидел парнишка и копался в телефоне... Молодой, не старше двадцати, типичный француз, чернявый, но без арабских примесей и, что сразу привлекло моё внимание, весьма модненький. С хорошей смелой стрижкой и в очках-гиках в толстой оправе. Кажется, она была не чёрной, а какой-то цветной - тёмно-синей или фиолетовой - и это придавало его образу оттенок экзотичности. По лицу то и дело пробегала еле заметная улыбка, озаряя его изнутри. Настроение у него было явно лучше моего. Он строчил смски и смешно морщил нос, улыбаясь ответам, прилетавшим со звуком хрустальной капли. Его кофе остывал в большой чашке, а круассан покоился в корзиночке рядом, пока не тронутый. Место за моим столиком открывало обзор на всю террасу, но смотреть на ассортимент пенсионеров, читающих свои газеты, значительно менее приятно, чем на единственное яркое пятно в поле зрения - молодого симпатичного парня. Я долго разглядывал его, не стесняясь, ракурс позволял, и это было совершенно безопасно, как мне казалось. Симпатичный. Яркий. Он по-прежнему крутил в руках телефон, был чем-то занят, потом, задумавшись, отложил его и заправил за ухо длинную тёмную прядь челки. Очевидно, этот жест понадобился ему для того, чтобы стрельнуть на меня глазами из-под изящно замедлившейся возле лба ладони. Трюк ему удался, меня застигли. Я поспешно опустил взгляд и уткнулся в свою чашку, но когда снова поднял глаза - французик смотрел на меня уже в упор. Он с легкостью зацепил моё внимание и, все так же глядя на меня, потянулся за своим круассаном. Потом опустил ресницы, а я продолжал завороженно следить за его действиями. Так же медленно, как поправлял челку, он погрузил кончик румяного рогалика в кофе. О боже, эти французы! Никогда не понимал, как можно макать в чашку слоеную масляную булку! Теперь же я убедился, что и для таких абсурдных ритуалов может найтись вполне полезное применение… Я завороженно следил, как на полпути к приоткрытому рту круассан замер, с него сорвалась мутная капля кофе с молоком и полетела обратно в чашку. Наверное, я сам открыл рот и вытянул шею, наблюдая за всем этим словно в замедленной съемке, а французик вскинул на меня свои чернющие глаза и зыркнул так, что дыхание сбилось. Спустя мгновение он улыбнулся, а я опустил подбородок и смущенно, исподлобья, улыбнулся в ответ. Он так и не откусил от своего эротического снаряда. Одним кивком головы спросил разрешения пересесть ко мне, я, так же легко кивнув в ответ, пригласил его. В этом году я сижу в витрине один, ужасно хочу курить, но выползать из своего тесного уголка, двигая другие стулья, как всегда, лень. Решил уже, допью этот бокал и покурю на улице, когда буду сваливать отсюда. А еще нужно придумать, чем занять серый морозный день. Единственное, что приходит на ум - это очередной поход в музей Д'Орсэ, где я был раз семь или восемь, но каждый раз неизменно испытывал восторг от импрессионистов. Я могу смотреть на них часами. Это все равно, что снова слушать любимую музыку, известную наизусть. Смотреть на подлинники - то же, что слушать музыку вживую. Год назад все вопросы о том, куда податься и чем заняться, были сняты быстро. Французик оказался Стефаном. Я сразу стал звать его Стёпой, а он почти сразу научился выговаривать "Миша", потому что называть меня пошлым Мишелем я запретил. Стёпа сносно говорил по-английски, по крайней мере, делал это легко и, даже не зная каких-то слов, не терялся и болтал без умолку. Только что продинамленный девушкой, с которой собирался встретиться, он был совершенно свободен, и, не мудрствуя лукаво, предложил выгулять меня. После показательных выступлений с круассаном я, конечно, мог усомниться в том, что его девушка не бреет усов и бороды, но, с другой стороны, кто их разберет, этих французов. Может, мальчишка и правда просто кофе с булочкой хотел попить, а я смутил его своим глазением, да еще и надумал себе черте чего. Первым, куда мы пошли, был-таки мой вечный Д'Орсэ. Степа слегка напрягся, видно, музеи не попадали в круг его живого интереса. Но я обещал, что после предоставлю себя в полное его распоряжение и обязательно пойду, куда бы тот ни повёл. Как только мы вышли из кофейни, дождь немного смилостивился и дал нам добраться до первого пункта в программе относительно сухими. Идти было совсем недалеко - пару кварталов и с десяток луж. В музее Стёпка суетился и стремился поскорей проскочить мимо моих любимых ван гогов и гогенов, в направлении выхода, но когда он обозвал Моне хаотичной мазнёй, я не смог стерпеть и не провести сеанс воспитательной работы. Подойдя к глупому мальчишке со спины, я бесцеремонно взял его за голову и заставил смотреть на «Пруд с голубыми кувшинками». Чувствуя, как он напрягся, как закаменели его плечи, как вспыхнули уши, накрытые моими ладонями, я шептал ему в затылок: «Замри. Выдохни. Расфокусируй взгляд, просто смотри…» Он было попытался рыпнуться, но я опередил все слова: «Молчи, просто смотри. Если постоишь так минуту, ты увидишь как плавно спускаются сумерки; как вечереет; как цветы из белых становятся синими; как загораются звезды, отражаясь в воде пруда; ты услышишь, как заводятся первые цикады; как булькают жабы, невидимые под кромкой берега; ты почувствуешь вкус влажного жаркого воздуха в летнем саду, такой насыщенный, потому что ветра нет… Вот это все и есть «хаотичная мазня», Стёпа. Научись смотреть…» Я увлекся, как всегда провалившись в ритм и цвет гениальных мазков, все продолжал держать мальчишку за голову, запустив пальцы в его волосы, и проморгал тот момент, когда он расслабился и едва заметно подался назад, прильнув ко мне… Спустя пару минут я понял, что стоим мы и пялимся на картину в какой-то уж очень неоднозначной позе: мальчишка привалился ко мне всем телом и кайфует от того, как я массирую ему скальп, а я массирую, дую ему на волосы и кайфую от любимой, цветной до умопомрачения, живописи. Еще немного, и я должен был почувствовать, как у меня встает, и тогда я уже не смог бы сказать, кто из двух французов тому виной. Клод или Стефан. Видимо, оба. Я аккуратно отодвинул Стёпу, убрал, наконец, от него свои руки и изобразил самое серьезное лицо, на которое был способен. Но французик и не подумал смущаться, в его черных глазах я вдруг заметил тот озорной блеск, который появляется, когда человек что-то задумал, ну или по крайней мере получил подтверждение своим догадкам. В принципе, он мог сделать и то и другое. После двух часов, проведенных среди духовной пищи, я задумался о том, что пора бы вкусить и хлеба насущного, желательно еще и с мясом. Неподалёку на окраине Сен-Жермена я помнил милый ресторанчик, но по пути к нему Стёпа вдруг потащил меня в сторону, во дворы. Мы прошли пару закоулков… Дождь, как по заказу, ждал, пока мы окажемся у старого жилого дома, пока французик вспомнит код от массивных дверей с кованым декором, пока мы не скроемся за ними, и снова припустил поливать с непроглядно серого неба. Пять этажей вверх по крутой лестнице без лифта, верхняя темная площадка, и Стёпа, одному ему известным способом, открыл невзрачную дверь. Это была странная, пустая и пыльная мансарда, что удивительно для Парижа - нежилая. В углах под сводами низкой крыши спали старые велосипеды, пара корзин, большая стеклянная бутыль, два продавленных кресла, под ногами валялись обломки резных багетов. Из круглых мансардных окон открывался вид на лишенный цвета город, на мокрые крыши - по ним можно было угадать географию улиц, дальше в просвете виднелась Сена, и левее, далеко и мутно, - Башня, верхушкой скрывающаяся в низких тучах. - Красиво, но так все серо. Не радует. Вот ты смеешься, а я только там и мирюсь с этим городом, когда вижу краски на холстах… - я задумчиво смотрел в большое круглое окно с облупленной рамой, а по жестяному настилу над головой отчаянно барабанил новый приступ ливня. - Мне понравилось там, кстати. Особенно смотреть на некоторые картинки, - Стёпка встал передо мной, как там, в музее, и тоже вперился в окно. Я обнял его со спины, а он тут же развернулся, приподнялся на цыпочках и поцеловал меня. Сам. Не сказать, что это было неожиданно, я, со своей верой в людей и наростом цинизма, успел подумать, что не снял ли я, сам того не ведая, юного хастлера, охочего до упакованных туристов? Но дальше одного весьма скромного поцелуя дело не пошло: Стёпа как будто проверял свои догадки, проверял меня. - Зачем мы сюда пришли? – поинтересовался я, а мальчишка рассказал, что кто-то из его друзей снимал комнату в этом доме, а сюда они всей компанией регулярно ползали курить дурь. - Здесь хороший вид, и сам ты никогда бы сюда не попал, - добавил он. – Давай уже, покажу тебе этот город в красках. - Ну попробуй. Только после ужина. Мне нужны силы. Похоже, сегодня придется пить. В ресторане Степа явно чувствовал себя неловко. Если он студент, а, видимо, так и было – я забыл поинтересоваться вообще о том, чем он занимается – обед был ему не по карману. Мне пришлось кормить его насильно, я и не рассчитывал, что мальчишка сможет заплатить за себя. Он признался, что на несостоявшееся свидание имелись в активе жалкие тридцать евро - примерно столько, сколько тут стоил один салат. В конце концов, когда я понял, что секс за деньги мне не предлагают, решил, что кормить и поить гида-добровольца – моя святая обязанность. Глядя на меню некоторых заведений, понимаешь, правда, что платный секс дешевле. Показывать город в иных красках французик мой начал с Латинского квартала неподалёку. Тут уже начинали шуметь десятки баров и шумных забегаловок, выносить атмосферу которых я мог, как и ожидалось, лишь опрокинув в себя пару тройку шотов. Студенческое веселье для того, кто стал студентом еще в прошлом веке, бывает в тягость, особенно на трезвую голову. Продолжали, ясное дело, на Монмартре. Еще не наступил поздний вечер, а в округе уже кипела ночная жизнь. Мне и в голову не могло прийти, какое количество тайных заведений скрывается в его закоулках. Помимо всем известных кабаре и клубов, куда попадают только продуманные туристы, на каждом шагу сомнительного вида зазывалы тянули нас в какие-то притоны, суля экзотические удовольствия. Замелькала череда стриптиз-баров, пип-шоу и порно-театров, в которых мой гид вполне недурно ориентировался. Надо сказать, ему удалось меня закружить и даже развеселить. То и дело он хватал меня за руку, иногда в толпе прижимался чуть более тесно, чем казалось необходимым. Куда-то мы заходили, что-то выпивали и даже посмотрели пару бурлескных выступлений и один вполне достойный стриптиз. Женский. Куда-то Стёпка заходить не советовал, в основном мотивируя свой отказ тем, что вход платный, а суть та же… Я замечал, конечно, все его взгляды и прикосновения, но хранил нейтралитет и старался не споить нас обоих. Как ни странно, дождь щадил нас, пока мы перемещались по закоулкам в районе Клиши и Пигаля, город и правда казался ярким и красочным от света неоновых вывесок и огней уличных факиров, мокрым от дождя и липким от пота, обсыпанным конфетти, блестящим, пахнущим вином и специями, кричащим, хохочущим, танцующим... И в какой-то момент я стал заказывать для нас только воду в закрытых бутылочках, наверное, тогда, когда понял, что мутные личности настойчиво предлагают нам приобщиться к богатому ассортименту веществ… Плавали, знаем как пить незнамо что, незнамо где, с толстым бумажником и парой гаджетов в кармане… Я и так уже чувствовал себя, словно меня засунули в огромный калейдоскоп и крутят в нем вместе с цветными стеклами. Потом пошли травести-шоу. Места, куда нас заносило, изменили специфику. В клуб, в который непременно хотел затащить меня Степан, нас не пустили. У него не было с собой паспорта, а доказать свой возраст оказалось необходимым условием. Я выругался по-русски и посмеялся над моим расстроенным гидом, но строгий охранник в кожаной экипировке, преграждавший путь к массивной железной двери, вдруг просиял: - Руссо туристо, что ли? Я сперва опешил, но потом вспомнил, что соотечественника можно встретить в любой точке планеты. - Угу. Облико морале, как видите, - я расхохотался. Мы чуть-чуть поболтали, сразу перешли на "ты", оказалось, что этот веселый человек устрашающего вида уже десять лет живет и работает тут; я признался, что сам из Питера и спросил, откуда он. - Из Баку! Наш адрес - Советский Союз! - пропел тот и добавил, кивком указывая на растерявшегося французика: - Ну проходи тогда. И подружку свою проводи. Денег за вход с нас тоже не взяли. Стёпа был ошеломлен тем, как мне удалось разрулить проблему. По его словам, клуб этот был из приличных, но закрытых наглухо - только для своих - и опасаться за качество напитков тут не приходилось. Все же я задался вопросом, как он собирался просочиться в закрытый гей-клуб, не зная элементарных правил прохода. Не иначе как бывал тут с кем-то, а теперь просто импровизировал. Стёпка помчался к бару, всадил в два коктейля все свои сэкономленные евро и, ужасно довольный тем, что ему выпал черед меня угостить, принялся рассказывать мне где тут что. Все подобные места подобны в любой стране мира. Это заведение мало чем отличалось от тех, что мне довелось посетить в Нью-Йорке или Лондоне. До Бангкока, конечно, всем им далеко, но чего-то такого я и ожидал. У шестов извивались прекрасные юноши, долбила музыка, полумрак прорезали вспышки стробоскопов. Единственным отличием стало то, что в шоу, которое вскоре началось, все крутилось вокруг парижских штампов. Была тут и Эдит Пиаф, ростом, правда, совсем не с воробушка, и эротический Марсель Марсо, и развратная дева - Эйфелева башня - задиравшая юбку, под которой в ажурных панталонах виднелись совсем не девичьи выпуклости, и визгливый канкан в апофеозе, исполненный двухметровыми трансами. Стёпа был в восторге. Его слегка вело, он льнул ко мне, распалялся все больше и явно расстраивался от того, что я не валю его прямо тут, за столиком, в метре от танцпола. Наверное, он рассчитывал, что придя сюда, в гетто "для своих", где можно всё, впечатленный антуражем, я сразу сорвусь с цепи. А мне, как всегда, было интересней наблюдать, чем участвовать. В том числе наблюдать за попытками моего французика меня соблазнить. В конце концов, я едва уследил, как какой-то хмырь с тёмной кожей и лысым черепом перехватил Стёпку в толпе на пути из сортира и облапал его, как тот пытался вырваться, все время ища меня глазами, затопленными внезапной паникой, в надежде, что я все же жду его возвращения. Поразительно, как непредсказуем и труден бывает путь до туалета и обратно, особенно для некоторых мелких провокаторов, я даже пожалел, что не вызвался в провожатые. Пришлось вмешаться и отбить своего экскурсовода, обозначившись его спутником. Стёпка повис на мне и прижался вмиг пересохшим ртом к моим губам. Это был совсем не такой спокойный и осторожный поцелуй на пробу, как днём в мансарде. Тут была страсть пополам с горькой обидой, последняя попытка завладеть моим вниманием и откровенное приглашение. И я поплыл. Подумал, с чего, собственно, целомудрить? Мальчишка с утра напрашивался на приключение, а для меня - что было в Париже, остается в Париже. Я потащил его в боковой зал, где нон-стопом шло живое эротическое шоу. Всегда хотел побывать в такой винтажной штуке, которую видел только в кино: маленькая круглая сцена в граненом стакане высоких стёкол, за каждым из которых отдельная кабинка со своим входом, с диванчиком и шторкой. Опускаешь жетон, купленный в баре, в кабинке гаснет свет, и шторка ползет вверх. Мы присоединились к просмотру, скрытые темнотой кабинки против яркого света за стеклом, где на сцене вяло изображали страсть двое накачанных самцов. Один из них томно оглаживал свой пах, а другой стоял на коленях и возил носом между его ягодиц, имитируя римминг. Они даже не были возбуждены. В отличие от меня и моего французика. Я не смотрел на шоу, все самое интересное было передо мной, в моих руках: отзывчивый, слегка пьяненький Стёпка, такой теплый и совершенно развратный. Сразу подумалось, что его девушка была либо обманом, либо ошибкой. Я снова и снова на ощупь кидал жетоны в прорезь старинного механизма, лишь для того, чтобы в кабинке опять погас свет, а на двоих тружеников сцены в луче слепящего света никто из нас не обращал внимания. Интересно, если они так и не обкончают друг друга, спектакль можно будет считать состоявшимся? По нашу сторону шторки шоу быстрее продвигалось к развязке. Еще немного и я готов был отыметь французика прямо тут. А он, все еще продолжая мстить мне за холодность, прерывая поцелуи, то и дело мурлыкал: - Ты можешь заказать себе приват или выбрать кого-то из гоу-гоу. Они все тут для этого... - Я не хочу гоу-гоу... - Можешь взять актера из шоу… у них есть специальные комнаты... - Эти актеры даже себя не возбуждают, Стёпа, но если ты организуешь комнату нам с тобой... Он вдруг отстранился и замотал головой: - Зачем? Не надо комнату... Вот те раз. Такого поворота я не ожидал, особенно когда сам уже решил не останавливаться, но разрумянившийся взлохмаченный мальчишка, потерявший где-то в складках полуснятой одежды свои очки, снова обнял меня и прошептал прямо в рот: - Я живу тут рядом. Давай ко мне. Пришлось, конечно, посидеть при свете и отдышаться, зато потом было так быстро и легко бежать два квартала до его дома, так весело спотыкаться на темной лестнице опять без лифта, так жарко и многообещающе тискаться на крутых поворотах пролётов. Квартирка его оказалась микроскопической и явно съемной. В два мансардных окна, из которых открывался вид на подсвеченный белый айсберг Сакре-Кёра, возвышавшийся над темным океаном города. Если бы погода позволяла открыть окно, можно было бы выложить мальчишку грудью на подоконник и отметиться в Париже в окружении классического открыточного антуража, воображая себя кем-нибудь из богемной и распутной компании Тулуз-Лотрека. Я замечтался, пока Стёпка возился в крошечной душевой, оглядел скромное убранство его жилища - стопки учебников на полу, лаптоп на маленьком столе, полуторная кровать, изголовьем прямо к одному из окон - скинул пальто и джемпер и завалился на покрывало. Через некоторое время мы лежали голые и потные, начинающие подмерзать - из окна тянуло январским сквозняком. Я смотрел в это окно над нами, задрав голову, и видел только кусок большого неба. Оно было цветным. Природный фиолетовый космос смешивался с электрическим желтым светом, шедшим снизу от города и создавал плавный переход от холодного к тёплому. Наверное, еще раньше нужно было воспользоваться собственным советом и научиться смотреть. У меня не было сил пошевелить рукой. Стёпа поднял одеяло, сбитое на пол, и не упустил возможности проползти по мне, прижаться всем телом и поерзать. Я чувствовал, как вымотался за суматошный вечер, а пара недавних оргазмов разморила меня так, что сон накатывал неотвратимо. Никакие провокации не смогли бы заставить меня оживиться, да и не думаю, что французик всерьез рассчитывал на это, все же некоторые части его тела нуждались в отдыхе. Он хоть и не был девственником, поначалу кряхтел и поскуливал, как после долгого воздержания. - Так что же девушка? Она есть вообще? - вяло поинтересовался я, поглаживая Стёпу по спине. - Есть девушки, угу… - именно так, во множественном числе. - А это что ж? - я повел подбородком, указывая на нас, спеленутых одним одеялом. - Ну, знаешь, иногда так хочется чего-то, - он игриво огладил мой живот, спустился пальчиками к паху, ясно обозначив, чего именно хочется, и полез целоваться. Нет, все же французы восхитительны в своей распутности. Нежничать не хотелось. Нужно было собрать себя в кучу и перебороть желание уснуть под теплым одеялом в обнимку с еще более теплым разомлевшим телом. - Ну кудааа, - разочарованно протянул Степан, когда я вылез из постельного кокона. - Все, Стёпа, мне пора. Вызови мне такси. - Ты мог бы остаться до утра, а не уходить как от шлюхи, - в голосе французика снова зазвучала обида. - Или что, протрезвел - побрезговал? - Что за глупости, Стефан? Мне, правда, нужно идти. Самолет утром в одиннадцать, из отеля выезжать в полвосьмого, это через три часа… - Улетаешь? - Угу. - Когда вернешься? - Через год. В конце января, как всегда. - А пораньше? - Это вряд ли. Ты же знаешь, нечего мне тут делать. - Ну, может, заскочишь на выходные? Могли бы встретиться. - Не говори глупости, мы больше не встретимся. - И ты не оставишь никаких контактов? Скайп, фейсбук? - Нет. Зачем? Мы же не будем созваниваться? - Ну да. Не будем. Стёпа вызвал мне такси и молча наблюдал, как я одеваюсь. Его телефон звякнул оповещением, машина ждала у дома. Я потрепал его по волосам, легко чмокнул в губы, придержав за подбородок, и направился на выход. Когда я спускался по гулким ступенькам, он, стоя в проеме своей двери в одних шортах, вдруг окликнул: - Миша, сегодня какое? - Двадцать пятое. Было, - я оглянулся. - Через год, в полдень. Там, в кафе на Рю Бонапарт. Давай, приходи, - и захлопнул дверь. **** Я сижу и ухмыляюсь сам себе. Конечно, я приехал сюда не потому, что так сказал французик. Я снова здесь в те же числа по работе. И у меня еще целых два дня бесцельного шатания по городу… И в кофейню эту я зарулил потому, что шел мимо. Так совпало. Смешно, я же не думал на самом деле, что мальчишка вспомнит своё, брошенное напоследок, предложение. Курить захотелось неимоверно. Вижу, как поток света из окна рядом со мной перекрывает чей-то силуэт. Наверняка кто-то вышел из тепла кофейни курить на открытый воздух. Пора и мне. Прямо над ухом раздается глухой стук. Костяшками пальцев по старинному стеклу. Я вздрагиваю и смотрю в окно. Я уже в упор смотрю на человека за стеклом, а он улыбается и снова стучит прямо напротив моего лица. Постепенно приходит узнавание. Другой, то ли повзрослевший, то ли узкое черное пальто делает его чуть выше и старше, чем я помню. В прошлом году я даже не додумался спросить его о возрасте. А он прижимает ладони, покрасневшие от мороза, к стеклу и хохочет, запрокидывая голову. Хохочет так открыто и счастливо, словно и не сомневался, что окажется прав. Грозит мне пальцем, щурится и морщит нос, а мне кажется, что он заливает солнечным светом всю серую улицу вокруг себя. Яркий, искрящийся, или это его несуразный малиновый шарф в сочетании с новой рэйбановской оправой диковатого изумрудного цвета?.. Я бросаю на стол двадцатку и спешу на выход. У меня еще осталось два дня в этом городе. Всего два дня, огромный люкс с видом на Марсово поле и Башню, и мороз, по которому вряд-ли захочется гулять. Пожалуй, у этого города есть шанс, наконец, понравиться мне. По крайней мере, я попробую больше ему не сопротивляться.