dnt't thnk

let me apologize to begin with

Бенджу запирается в комнате и сидит, прислонившись спиной к чуть теплой батарее весь вечер, думает о своем — подростковом, личном, что из головы не идет. Бенджу надо поступать в университет, получить хорошую работу и стать уважаемым человеком. Только почему-то сейчас ему совсем другое надо. Ему хочется. Он откидывает голову назад, ударяясь затылком о батарею, и устало выдыхает. Ким Бенджу устал от всего. Чувство бесконечной усталости накрывает его собой, словно мягким теплым пледом, и Бенджу становится так хорошо и уютно, что он думает: "К черту все". Он таращится в потолок — на него в ответ смотрят зеленоватые бледные звезды, приклеенные туда еще года четыре назад — и сидит так, замерев, пока спину не сводит от неудобства. Перебирается тогда на кровать, под защиту тяжелого теплого одеяла и жмется щекой к прохладной подушке, слабо пахнущей кондиционером. Бенджу опять думает "да пошло оно к черту", обнимает себя руками и зажмуривается, зовет мысленно сон — спокойный, тихий, в котором не будет никаких жизненных целей и прочей херни (от этого только головная боль и расстройство желудка) только тот все не идет. Бенджу ворочается неспокойно, сучит ногами по кровати, сбивая простынь. В голову лезут мысли всякие "что было бы, если...". Только у Бенджу никаких "если бы" быть просто не может, все старательно выверено и отмеряно, только своего часа ждет. Бенджу не засыпает в ту ночь, а если и засыпает, то не запоминает этот момент. Просто находит себя в постели следующим утром, разбитого совершенно, и чувствует, что вместо сна пришло что-то другое, совершенно новое и незнакомое. Бенджу завтракает и выходит из дому на пять минут раньше обычного; волочится по сонным улицам к школе, в наушниках — какой-то транс, Бенджу толком и не знает, откуда у него в плеере взялась эта песня. Только оно все резонирует между собой: электронный бит, стук сердца где-то в горле и бесконечные перешептывания мыслей. Бенджу подходит к школе, делает музыку громче и, замешкавшись на пару секунд перед воротами, сворачивает в сторону, огибая школьный стадион. Он идет, опустив низко голову, в ушах не музыка даже — сумасшедшее какое-то тумтумтум, все вертится перед глазами, он едва понимает, куда идет, но знает, что ему надо. Ему очень хочется. Он чувствует себя опьяневшим каким-то, возбужденным от собственной наглости. Плевать, сейчас ему точно плевать на выпускной класс, на экзамены, на будущее, выстроенное по незамысловатой схеме. Бенджу не думал даже, что нарушать правила — это так приятно. Он заходит в супермаркет и покупает себе арбузный йогурт, выйдя на улицу, прислоняется к железным перилам у входа и выпивает весь йогурт парой больших глотков. Небо серое совсем, словно на него наложили черно-белый фильтр; Бенджу хмыкает, когда вспоминает шутки про "пятьдесят оттенков серого". Ему бы сейчас в школе на парте валяться, лениво вдупляя в учебники, синусы-косинусы, минус на минус дает плюс, завтра начнется третья мировая и все дела. Но он почему-то топчется на улице, кутается в куртку легкую, бесполезную почти, а пятнами темно-серого отпечатываются на асфальте первые дождевые капли. Все окружающее пропускают через черно-белый фильтр, все неуловимо меняется, стоит лишь исчезнуть краскам. Бенджу, если честно, очарован. Дождь заряжает капли-пули и обстреливает пустую улицу мелкой дробью. Далеко, на углу, чья-то темная фигура натягивает на голову капюшон и ускоряет шаг; удары капель тоже ускоряются, в них все больше злой радости, и Бенджу улыбается, запрокинув к небу голову. Выскакивает из-под навеса и топчется под дождем, а капли дрожат на лице и скатываются за шиворот куртки, оставляя за собой влажные дорожки. — Прогуливаешь? Бенджу замирает, оборачивается, пытаясь понять, откуда раздался насмешливый и неожиданно четкий за шумом дождя голос. Лица не разглядеть особо: пелена дождя смазывает его черты, скрадывает, словно перед Бенджу стоит совершенно безликий серый человек. Но потом он замечает за мокрой выбеленной челкой раскосые, кошачьи какие-то глаза, светлые-светлые и хитрые до безобразия, и губы, растянутые в широкой улыбке. — Не помнишь, да? Бенджу кажется, или он на самом деле слышит искреннее сожаление в высоком, чуть хрипловатом голосе. Он качает головой, мол, нет, не помню, и лицо, перекошенное дождем, вдруг резко оказывается совсем рядом. Бенджу вздрагивает, вглядывается пристально в светло-голубые глаза, но не узнает. — Меня зовут Ким Хансоль, — говорит лицо; мокрые прядки липнут к бледным лбу и щекам. — Мы учились вместе два года назад. Бенджу щурится, сжимает губы в тонкую линию и на этот раз кивает. Ким Хансоля он помнит смутно: они никогда близко не общались да и в школе виделись не часто — ее Хансоль и не посещал почти, появлялся раз пять в неделю на разных уроках, хватал свое заслуженное "удовлетворительно" и исчезал, выбравшись на улицу через окно в школьном туалете. Бенджу помнит, что у Ким Хансоля было любимое худи, которое он таскал через день, очень красивая мама и ветер в голове. Бенджу, глядя на него сейчас, не думает, что многое изменилось. Хансоль откидывает челку в сторону и смотрит на Бенджу открыто совсем, брови хмурит — и от этого взгляда становится не по себе. Там, за пленкой светло-голубых линз, Бенджу видит что-то заставляющее сердце сжаться и заныть от дурного предчувствия. У Бенджу никогда раньше не было предчувствий — или он их настолько хорошо игнорировал — и сейчас он не знает, стоит ли ему верить. — Не стой под дождем слишком долго. Умрешь, — кривит губы Хансоль и уходит, только слышно, как шлепают кеды по лужам, поднимая в воздух мутные брызги. Бенджу не знает, можно ли верить Хансолю. *** Трель звонка раздается неожиданно громко, и Бенджу вздрагивает, поднимая взгляд от экрана мобильного. Дома никого, тишина стоит полнейшая, только надрывается звонок раз за разом, словно кто-то со всей дури давит на кнопку. Бенджу нехотя сползает с кровати и вываливается в коридор, на ходу ероша и без того растрепанные волосы. С порога на него смотрят уже знакомые хитрые глазищи. Бенджу на самом деле хочет просто захлопнуть дверь, но мешкает чего-то, и секундной заминки Хансолю более чем хватает, чтобы просочиться в квартиру. Хансоль мокрый совсем, похож на бездомного щенка, взгляд грустный какой-то, а сам ухмыляется. Бенджу смотрит на него растерянно, не знает, что же теперь и как. Капля скатывается по хансолевому лбу и срывается с кончика носа, звонко шлепаясь на паркет. — И как ты узнал, где я живу? Хансоль щурится игриво и смеется. — Ты задаешь неправильные вопросы, — говорит он и, сбросив кеды, шлепает мокрыми ступнями дальше по коридору. Бенджу не понимает, правда не понимает. Подхватывает хансолевы мокрые кеды и несет их сушиться, в ванной находит тряпку и вытирает лужу, натекшую с Хансоля, пока они играли в гляделки. Бенджу сегодняшний день кажется совсем странным, жутким немного, только он ждет еще чего-то — особенного или вроде того. Это опять какое-то предчувствие, и Бенджу начинает нервничать немного, пока, задумавшись, выжимает яростно половую тряпку. — Я сделаю себе какао, — говорит Хансоль, улыбаясь, только по голосу понятно, что Бенджу он какао не предложит. Тот поэтому только кивает, моет руки тщательно с мылом — жидкое, розоватое, пахнет виноградом — и возвращается к себе в комнату. Как-то до него доходит, что Хансолю все равно на то, что он обо всем этом думает, что есть он, что его нет — Хансоль не станет заморачиваться, устроится, как ему самому того хочется, а Бенджу здесь как декорация или зверушка домашняя — таращится только с опаской и права голоса априори не имеет. Хансоль гремит посудой на кухне, напевает даже что-то себе под нос, шлепает туда-сюда босыми ногами — все время в движении, вертится, дергается. Бенджу не может не прислушиваться: ему на самом деле интересно, что он там творит, может, квартиру грабит или еще чего. Но потом Хансоль заявляется на пороге его комнаты, оглядывает с интересом бледно-голубые стены и потолок в потухших давно звездах. В тонких хансолевых пальцах — любимая кружка Бенджу, над ней легкой серой дымкой вьется пар. Хансоль забирается с ногами на кровать, тычет Бенджу в бедро пяткой и, сделав глоток, довольно зажмуривается. Бенджу разглядывает его, опять цепляется взглядом за светлые, еще чуть влажные прядки, за вздернутые все время будто в усмешке уголки губ, и устало качает головой. От Хансоля пахнет шоколадом и опасностью. — Ты слишком много думаешь, — говорит он, скашивая на Бенджу взгляд. С этой фразы все и начинается. *** У Хансоля все просто как дважды два: живи и не парься, будет еще на это время. Чего сейчас заморачивать себе голову лишней дурью, с головой можно штуки поприкольнее придумать. Бенджу первые дни не верит, присматривается, в голове у него то и дело вспыхивают красным буквы "ТЫ БЛЯДЬ СЕРЬЕЗНО", но он никак не комментирует хансолевы загоны. В конце концов ему просто интересно, как так можно, чтобы в голове на самом деле ветер и правило всего одно: никаких правил. У Хансоля с учебой все как и раньше, дома он не появляется почти, предпочитая шастать по улицам до утра, а отсыпаться по квартирам многочисленных знакомых. Для него нормально войти в жизнь человека, словно говоря "привет, а мы с тобой теперь в _твоей_ лодке". Бенджу не доверяет Хансолю, побаивается его дикости, независимости и брошенных в лицо насмешливых непонятных фраз. И, может, где-то в глубине души Бенджу испытывает что-то вроде смеси зависти и трепета. Ким Хансоль неумолимо тянет Бенджу за собой. Он вообще похож на духа, который отлавливает непослушных мальчишек и заводит в лес, путает между деревьев и бросает. И тогда кричи, броди между замшелых стволов, вглядывайся в переплетение ветвей на голове, выискивая солнце. Вспоминай, что мох растет на северной стороне, а муравейники строятся на южной, только в лесу, которым заправляет Хансоль, — это не поможет, серьезно. Хансоль кусает губы, припухлые, ярко-розовые и говорит: — Надо меньше думать. *** Хансоль, кажется, на самом деле редко задумывается о своих поступках, только ему это и ни к чему. У него своя особая магия или типа того. Он чувствует все, каждую мелочь неоправданно сильно. Говорит, что это бывает по-разному. Можно почувствовать чье-то счастье, урчащее довольно в желудке (от этого всегда неловко и смешно). Можно ощутить смертельную тоску или повышение цен на молоко кожей. Можно впитать в себя боль, замеченную в чужих глазах, словно губка. Поболит-поболит и вытечет вместе со слезами и мыльной пеной переживаний. Для Хансоля это лишь очередное развлечение. Три вечера он проводит у Бенджу дома. Осваивается мгновенно, ведет себя по-хозяйски совершенно, знакомится даже с мамой Бенджу и нагло занимает его кровать. Говорит "можешь спать со мной", но Бенджу только поджимает губы и стелет себе на полу. Ночью Хансоль забирается к нему под одеяло, обнимает руками и ногами, словно коала, и шепчет, мол, дурак, ты, Бенджу, но я тебя не оставлю, не отлипну так просто, уж поверь. И в этот раз Бенджу ему на самом деле верит. Хансоль носит его свитера и футболки, оставляя на них слабый запах шоколадного геля для душа. Бенджу покупает новую любимую кружку. Он как будто бы даже не против делить с Хансолем эту свою лодку. Кровать. Квартиру. Хансоль по ночам становится тихий-тихий, только иногда всхлипывает во сне и цепляется за одеяло белеющими в темноте пальцами. Бенджу задумывается, что творится с ним во сне и какой из двух Хансолей более настоящий. Пальцы сжимаются с силой у Бенджу на запястье, Хансоль хнычет что-то во сне, а, проснувшись, вновь становится самим собой и забирает новую любимую кружку Бенджу вслед за старой. Бенджу пропускает школу пять дней подряд. Он просто выпадает из реальности, бродит все по этому бесконечному лесу, цепляется за руки Хансоля, как за корни деревьев. Хансоль учит его выживать. Бороться за то, чего хочется. Скрываться от обязательств, безликой тенью теряясь между молчаливых прохожих. Делать что-то и не задумываться. Бенджу это по-своему нравится. Они выбираются на улицы, прогуливаются долго по городу, Хансоль водит Бенджу на закрытые крыши двадцатиэтажных домов, через черный ход тащит его в отели, наряжает в форменную одежду и колесит от номера к номеру, развлекаясь с посетителями. В пустых номерах он таскает шоколадки и поправляет постель, и Бенджу, с интересом наблюдающий за ним, не может понять, мудак он или все-таки не очень. Хансоль говорит, что при желании его найдут за пару часов. При его желании, конечно. *** Хансоль на самом деле ни хрена не разговорчивый, зато зыркает так, что у Бенджу внутри все переворачивается. Они едва ли не сожительствуют две бесконечно долгие недели. Бенджу звонит в школу и шепчет хрипло, что у него бронхит, а в это время Хансоль ерзает у него под боком и шипит недовольно, мол, подвинься уже, мне неудобно. Потом Хансоль исчезает. Бенджу с ужасом понимает, что не знает ни его номера, ни где его можно найти. Ничего. Хансоля нет три дня, которые кажутся Бенджу чертовой бесконечностью. Он запирается в комнате и жалуется матери на плохое самочувствие, а та спрашивает, словно на зло, про Хансоля. Бенджу недовольно мычит и прячется с головой под одеяло, потому что чувствует, как исчезает, выветривается вся дерзость, испаряется с поверхности кожи вся свобода. Бенджу чувствует себя по-настоящему больным и, свернувшись дрожащим клубком, закрывает глаза. Проснувшись вечером, он выбирается из дому и носится по улицам, пока совсем не темнеет. Ищет. Он покупает себе шоколадный йогурт и, устроившись на скамейке в безлюдном темном парке, затихает, долгим взглядом провожая мелькающие вдали, за черными силуэтами деревьев, огни проезжающих машин. Когда он возвращается домой, Хансоль потягивается сонно — одеяло сползает с его голого белого плеча — и смотрит взглядом "где ты был, идиот, я тебя уже заждался". Бенджу поджимает губы, хотя очень хочется проораться, а потом схватить Хансоля за убитые краской волосы и выпереть нахуй из квартиры, так босиком и в одних пижамных штанах, которые вообще-то Бенджу принадлежат. Но он только усаживается рядом на кровать и протягивает Хансолю плитку молочного шоколада. Хансоль улыбается, а Бенджу не знает, когда же он наконец наиграется. Он чувствует себя мальчишкой-младшеклассником, таскающим понравившейся девочке конфеты, а та только улыбается и качает головой, и на ее миленьком личике ничего, кроме "спасибо, но я не люблю шоколадные". Хансоль хватает его за футболку, тянет ближе с неожиданной силой и целует — его губы мягкие и горячие, а еще на вкус как шоколад. Бенджу боится, что в комнату зайдет мама, и целует Хансоля в ответ. *** Хансоль не придает ничему значения, идет вперед, не оборачиваясь никогда, под ноги не смотрит, а Бенджу семенит следом, хотя рад бы уже свалить куда подальше. Какого-то хрена отвязаться от Хансоля не получается, словно между ними трос протянут — дергайся-рвись прочь сколько душе угодно, а толку все равно никакого. Четыре недели, за которые меняется все, но ничего не происходит. А Бенджу к своему ужасу понимает одну очень простую, но от этого не менее неприятную вещь: Ким Хансоля он ненавидит, но без него просто нельзя. Хансоль — это такая самка богомола, длинные тонкие лапки, глаза-вселенные, в которые смотреть-не насмотреться, а Бенджу ее маленький зеленый любовник, прекрасно знающий, кого в итоге сожрут. О, да, Бенджу отлично знает, кто из них будет жалеть, злиться и плакаться потом, когда их дороги все-таки разминутся, трос лопнет, найдется между деревьев старая заросшая тропа — the end и все дела. Бенджу понимает, что с первой влюбленностью конкретно пролетел. Хансоль ничего не просит и ничего не дает, только забирает без чужого ведома все, что плохо лежит. Вот Бенджу тоже плохо лежал, а сейчас раз — и ни сердца, ни мозгов, ни сил каких-либо. Бенджу не думает о том, что ему нужно и чего ему хочется. Хансоль в последние дни ведет себя совсем несносно: исчезает бесследно на несколько часов, на Бенджу никакого внимания не обращает, не спит и даже закуривает тонкие какие-то сигареты, найденные хрен знает где. Бенджу вспоминает о том, что Хансоль всегда получает, что ему хочется или не очень — притягивает ладонь, которая ладошка на самом деле, и растягивает губы в улыбке. И все — весь мир у его ног, ну или немного меньше, не суть. — Меня ищут. Бенджу останавливается, смотрит непонимающе, мол, ты вообще о чем? А Хансоль как-то заламывает брови, и его взгляд становится виноватым — Бенджу у него такого не видел. — Ты же знаешь, что я не самый хороший человек. Бенджу кивает. О, да, мать его, он отлично это знает. Знает, что Хансоль воровал, ворует и будет воровать, сначала чтобы выжить, а потом от скуки. Знает, что он ни в грош ни кого не ставит, потому что слишком привязан к самому себе. Знает, что и знакомые у него такие же — друзья на одну ночь и все дела. А Бенджу такое исключение корявое, вылезшее хрен знает откуда. — У меня это. Отец вроде новый, мы не поладили, и я ушел. Давно уже было. Бенджу пожимает плечами. Наверное, это немного неприятно. Хансоль ерошит волосы и продолжает: — Я считал, что слишком крут для этого дерьма, и ушел из школы. И я на самом деле крут, но в этот раз, кажется, был неправ. Бенджу ковыряет носком кроссовка выбоину в асфальте. Хансоль говорит: — Я подумал и решил, что на хрен мне все это не надо. Хансоль говорит: — Я хотел, чтобы свобода, счастье и, — он замолкает, опускает глаза, — я не знаю. Но чтобы не так, как было всю мою жизнь. Бенджу вспоминает красивую хансолеву маму, форму в начальной школе и узкое окошко в туалете на первом этаже. Хансоль говорит: — Я проебался. Весь этот год. А потом ты еще. И теперь меня ищут за какие-то мелкие проделки. Хансоль надувает губы, и Бенджу едва сдерживается, чтобы не напомнить, что он все-таки не ребенок и шалости у него часто ни хрена не безобидные. — Скажи уже что-нибудь, а. Пожалуйста, — он хватает Бенджу за плечи и заглядывает умоляюще в лицо. Бенджу хочет поцеловать его, ударить и обнять — в любой последовательности, ну хоть что-нибудь. Потому что Ким Хансоль сам, в своем же лесу, заплутал, и теперь они оба продираются между зарослей терновника, сухие ветви цепляются за волосы, рвут одежду и царапают лицо. Бенджу вспоминает бесполезно потраченное время, странных нужных людей и слабый аромат шоколада на чужой коже. — Ты слишком много думаешь. Хансоль толкает его в плечо, то ли смеется, то ли скулит — и уходит, голова опущена, руки, вечно холодные, в карманах куртки, и, словно отмечая его шаги, на асфальт падают первые капли темно-серого. Бенджу покупает арбузный йогурт, чувство дежавю усиливается, дождь усиливается, а тело какого-то черта слабеет, и едва держат ноги. Пора бы вернуться домой: Бенджу же еще целую жизнь прожить надо, достигнуть всех этих прекрасных целей, придуманных давно и надолго, отстроить собственный комфортный мир, в котором не будет места красивым мальчикам-воришкам. Чужие пальцы цепляют его за плечо с такой силой, что кажется, вот-вот оторвут руку. Бенджу подымает взгляд, смотрит удивленно и узнает: светлые прядки, бесконечная чернота раскосых глаз — линзы Хансоль уже давно не носит, капли, сбегающие по бледному, потерянному лицу. — Куртка твоя, — шепчет Хансоль посиневшими губами, и у Бенджу невыносимо щемит в груди то ли от нежности, то ли от ненависти — хрен его знает, а потом внутри все как-то разом обрываааается тонким пронзительным «дзинь».