Ностальгия

Небо в просветах между веток, густо усыпанных розовым, высокое и чистое. Свежее, мятное. Прохладный воздух лижет, студит влажным языком кожу. Полуденное солнце щедро делится с Ичиго теплом, ломтями весенней синевы оседая на плечи. Ласкает лоб и щёки, ложится на обнажённые грудь и живот, скользя в раскрытые ладони вместе с нежными лепестками цветущей сакуры. Ичиго сжимает пальцы, запрокидывает голову — под ним шуршат опавшие цветы. Шипит сквозь зубы. Руки Бьякуи на контрасте с воздухом горячие. Под кожей вскипает кровь; она наверняка бы дымилась, вздумай сейчас кто-то вскрыть ему вены. Ноют сбитые костяшки, тянет старый шрам на боку. Сотен Кишшун может излечить любое увечье или ранение, но есть раны, которые Ичиго не лечит намеренно — он хочет помнить о них. Не о пустых и страшных днях или боли, но о победах. Не о дурмане ложных надежд и отчаянья, а о том истинном, что действительно было в его жизни, не привиделось. Бесконечные сражения грозят слиться в сплошное месиво, потеряться за рутинными буднями, и в такие страшно-безмятежные дни Ичиго кажется: всё кругом — сон, бесконечный миг перед смертью. Или иллюзия занпакто Айзена... Волосы и пальцы Бьякуи скользят по бедрам нежно, щекотно и возбуждающе. Ичиго от этой тактильной пытки лихорадит. — Бьякуя… давай по… по-нор-маль-но-му! Не могу, — выдыхает он, — яйца уже звенят. — Руконгайское отребье, — надменно-фальшиво охлёстывает Бьякуя — и обхватывает головку члена прохладным узкими губами. Трогает ими нежную перемычку уздечки и приоткрытую щель, мягко целует, так что мошонка пожимается от нетерпения, дразнит зубами и языком подрагивающий в тиске безучастной ладони ствол, пока изнемогающий от ласк Ичиго не начинает откровенно течь — и наконец заглатывает, опаляет дыханием, с нажимом проводя ладонью по животу. Ичиго невольно подаётся вверх, в этот сладкий от вина, восхитительный, злой рот. И Бьякуя не отстраняется, позволяет. Массирует его влажную от пота промежность и пульсирующую дырку кончиками пальцев, катает в чаше ладони отяжелевшие яйца, и этого всё ещё мало, мало, мало, чтоб окончить, и слишком много, чтобы сосредоточиться на примитивном удовольствии. Ичиго плывёт в ощущениях как цукат в расплавленном горьком шоколаде; вспомнив, запальчиво поправляет: — Я из Генсея, — и стонет, глухо, протяжно, сжав до онемения губы. От прикосновений Бьякуи под веками вспыхивают лиловые бабочки, а удовольствие жаром растекается от ступней до груди. Это и в самом деле пытка. Ме-едленная-я. Ичиго кажется, что реяцу его должна всё тут спалить дотла. Под ним нижнее кимоно, косоде из униформы шинигами и капитанское хаори. И цветы сакуры — их так много, что, подобно савану, они могут укрыть его всего. От земли тянет холодом; холод обжигает губы поцелуем, льётся по горлу, проникает в лёгкие, когда Ичиго хватает ртом горчащий на языке чистый воздух. Тот словно режет внутренности множеством тонких лезвий, а снаружи цветёт ледяное пламя, и бело-голубые всполохи реяцу Бьякуи согревают Ичиго, унимая саднящую боль в ранах, не видимых глазу. Бьякуя запускает руки под хакама Ичиго и растирает ему голени и икры, ныряет пальцами в разрезы по бокам и снова оглаживает напряжённые мышцы. Добирается до замёрзших коленей и стягивает чёрную ткань к щиколоткам. Ичиго послушно закидывает ногу на плечо Бьякуи, раскрывается, бесстыдно, сладко, привычно. — Капитан девятого отряда, — подчёркнуто церемонно произносит Бьякуя, невесомости и ощутимо — невыносимо! проводя всей пятернёй по рёбрам Ичиго, — вы сами недавно жаловались, что в тепле и на футоне вам скучно. Слишком «обыденно», так, кажется? И подаётся вперёд, почти ложась сверху. Ичиго обнимает его за шею, целует всё ещё колкий от слов-шпилек, влажный от солоноватой сладости рот. Пикусывает стёртые от ласк, смазанные в припухшую линию губы с терпким запахом вина, пару фляжек которого они взяли с собой, угадывая вкус Бьякуи за своим собственным. Скользит губами по подбородку и горлу, легонько прихватывает кадык, ощущая, как гонит по венам жизнь чужайя рейяцу. Как стучит сердце. Настоящее. — Настоящий. Ты... Бьякуя больше не дразнит; прижимает его колени к груди, выбивая стылый воздух из лёгких, и забирает Ичиго себе, вторгаясь одним плавным глубоким толчком. Покачивает бёдрами, внимательно слушая, как он постанывает под ним от удовольствия, гладит по щеке — и отстраняется, чтобы тут же вогнать с громким хлопком. Ещё. Ещё! Трахает так, что у Ичиго темнеет в глазах, но ясный как январское небо взгляд Бьякуи, его сильные руки и негромкое, размеренное дыхание держат, не позволяют отключиться. Ичиго нравится чувствовать себя частью кого-то настолько надёжного. По-настоящему. Нравится быть тоже живым. Так хорошо, что уже не страшно. Рядом с лицом Ичиго — рука, упёртая в землю. Запястье, не защищённое перчаткой, узкое и твёрдое, как сталь клинка, а под снежно-белой кожей стремительно бежит по венам алая кровь. Ичиго трётся о запястье щекой, подавляя желание вцепиться зубами, сжимать челюсти, пока не хрустнет перебитая кость. Он хочет убедиться, что Бьякуя ему не мерещится. Возможно, это желание принадлежит не ему, а пустому: эта тварь всегда хочет крови. Или тело его давно сгнило где-то в… где-то. — Ичиго, — шепчет ему в губы Бьякуя и глотает бесстыдный и громкий стон. *** Налетевший ветер наполнил прозрачный воздух бело-пурпурными брызгами, словно кто-то выплеснул приготовленный по всем правилам чай. Только заваркой для него служил не изысканный Матча Кинрин, а разбавленная водой застарелая кровь. Ичиго жался к теплу тела Бьякуи, прятал руки у него за пазухой, хотя и натянул на плечи косоде. Они лежали среди бледно-розовых, увядающих кружев цветов, усталые, лениво-расслабленные. Бьякуя перехватил ладонь Ичиго и приник к ней губами. Пожалуй, это единственное, что до сих пор вгоняло Ичиго в краску. Вбитый западными фильмами стереотип, что руки целуют только женщинам, святым или благородным, каждый раз вызывал в нём смущение и неловкость. Ичиго не был ни святым, ни благородным. И уж наверняка он не был женщиной. Он — равный, один из немногих. Один из тринадцати капитанов Готей. — Зачем? — Мне нравится. — Ага, и потому ты наотрез отказался брать меня лейтенантом, когда Ренджи назначили капитаном в пятом? Бьякуя помолчал с минуту, безучастно глядя на сплетение узловатых ветвей над ними, а затем негромко произнёс: — Именно. Это была бы ежедневная пытка. Мне и так хватало томления духа и тела. — А как же знаменитая выдержка Кучики? — поддел Ичиго со смешком. Лицо Бьякуи осталось невозмутимым. Тридцать лет прошло, а он почти не изменился внешне. Скулы стали резче, выражение глаз — чуть мягче, а ресницы, бросающие на лицо тени — длинные, трепещущие и прозрачные, всё так же завораживали. Ичиго легонько подул, смахивая с них крошечный розовый лепесток. Иллюзия же не стала бы заботиться о таком? — «… если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею». — Бьякуя внимательно посмотрел на Ичиго и продолжил: — «… написано также: не искушай Господа Бога твоего».* Если я многое могу вытерпеть, это не значит, что меня стоит испытывать на прочность каждую минуту. — Ты читаешь книги из Генсея?! — Почему нет? Ичиго, устроившийся на плече Бьякуи, хмыкнул: — Что ещё ты там вычитал? Прохладные узкие пальцы зарылись в волосы: Ичиго знал, что Бьякуе нравится их рыжий цвет. — Что в Европе существовала в чём-то схожая с Сейретеем организация — Святая Инквизиция, которая, помимо прочего, отлавливала ведьм. Прекрасных рыжеволосых бестий, сводивших с ума знатных мужчин. Ичиго поперхнулся. — Ты на что это намекаешь?! — воскликнул он, приподнимаясь на локте и ловя насмешливую, немного высокомерную улыбку, мелькнувшую на лице Бьякуи. Сердце замерло, и сладко, тревожно заныло под ложечкой. Ичиго облизал пересохшие губы. — Почти все обвинения в колдовстве были ложными, — продолжил Бьякуя, и голос его стих, стал невыразительным, до озноба пустым. — Удобное решение для тех, кто хотел насолить соседу, убрать соперника, заполучить чужое добро. Удовлетворить свои... ммм... садистские наклонности. — К чему ты?.. — Под пытками многие признавались в том, чего не совершали. Правда хранилась лишь в сознании жертв, но иногда даже они начинали верить, что действительно творили все приписываемые им преступления. — Самовнушение? — Любое бытие, привязанное к чему-либо, — самообман. Реальность — это то, во что мы верим и что знаем, и то, что хотим знать и во что желаем верить. Не более. Ичиго долго всматривался в спокойное и уверенное лицо Бьякуи, комкая в кулаке рукав его косоде, потом откинулся на спину и уставился в синий лоскут неба над головой. На голубом стяге розовый цветочный дождь казался не просто красивым, а по-настоящему сказочным. — Я бы хотел увидеть сестёр. Друзей… Отца. — Попроси командировать тебя в Генсей. Капитан Ямамото… — Уже дважды отказал. Бьякуя нахмурился, Ичиго видел это боковым зрением. Что если Каракуры уже давно нет? Или родственники и друзья забыли о нём? Может, и вовсе никогда не существовало риока по имени Куросаки Ичиго, и он, если не плод собственного воображения, то просто ещё одна душа, пришедшая из трущоб Руконгая так давно, что уже не помнила об этом?.. Веки налились свинцовой тяжестью, голову словно набили мокрой ватой. Клонило в сон, резко и внезапно, как случалось всё чаще. — Значит, надо будет согнать в город пару десятков Менос Гранде и нескольких арранкаров, — задумчиво произнёс Бьякуя, и непонятно было, шутит он или говорит всерьёз. — Тебя за это посадят в Башню Раскаяния. — Ичиго фыркнул, позволяя притянуть себя ближе. — Очень надеюсь, что благородный риока не оставит меня там, как не оставил мою сестру. Бьякуя проговорил это самым серьёзным тоном, но теперь в его голосе явственно слышалась улыбка. Ичиго кивнул. Мысль эта показалась ему безрассудной, но отчего-то согревала. Проваливаясь в зыбкий полусон, он подумал, что, может быть, даже стоит попробовать… — Очнись, Ичиго.