Неопалимая Купина

Тоя молитвами пламене страстей избави нас и от огненных запалений град Твой сохрани, яко Многомилостив. Тропарь, глас 4

І

      Испуганно сорвались с насиженных мест мелкие птицы, что чистили острыми клювами свое серебристое оперение, сидя на деревянных пиках трухлявого забора с облупившейся краской. И пробегающая вдоль дороги пятнистая кошка гибко прижалась к земле, вывернув шею в сторону резкого звука и выпучив глаза, замерла на несколько секунд, дернула белыми усами и крадучись устремилась вперед, вдоль ограды в поисках лазейки. Звуки повторялись и набирали силу, разрастаясь богатой мелодией по округе, будто катастрофа, что безжалостно сметала все на своем пути, куда только могла добраться. И ни одного человеческого голоса, либо топота спускающегося вниз с крутого подъема, либо шума велосипедных колес — музыка гремела одна, без людей, казалось. Но это было не так. Похоронный марш вел за собой внушительную процессию, которая очень медленно, женскими полушагами и мужскими шагами с заминкой, поднималась вверх по горячему и отражающему дневной свет асфальту.       Людей было так же много, как и на воскресной ярмарке в конце месяца после получки, только тишина сопровождала их воспитанная, соболезнующая и терпеливая, подавленная громом трагического марша. В толпе близко жались друг к другу, почти все были в черном, лишь светлые пятна лиц, рук и ног разубеждали в том, что это надвигается не туча и не прорвавшая дамбу река, чего многие давно боялись. Большинство женщин покрыли головы; особенно пользовались популярностью черные платки с яркими красными розами, но были и в мелкий цветок или темно-синие полупрозрачные, расшитые в клетку золотистыми нитками. Платья, юбки до колен, а то и ниже, блузки с коротким и длинным рукавом, потертые мужские брюки, иногда новые, а деды почти все с подтяжками, гнущими хилые плечи. Наряды для проводов в последний путь всегда занимали крайнее место в шкафу каждой семьи или одиночки — проститутки, пьяницы, просто тех, кому «пороблено» (но все равно за первое или второе).       В середине толпы слабенько, едва слышно дырчал тянущийся синий грузовик с белой мордой. В открытом кузове ЗИЛа лежала тяжеленная дубовая труна, усыпанная цветами, венками, лентами, прочей траурной всячиной, под которой прятались еще и поношенные полиэтиленовые мешки «BOSS», набитые искусно сготовленной провизией. Время от времени кастрюли стукались друг о друга, либо об наполненные серовато-мутным банки, либо о дубовые стенки, но музыка тянула душу и внимание каждого, кто провожал в последний путь старую Купаву-Калину, при жизни — одинокую мать, а на этот момент — осиротившую троих взрослых сыновей: Захара, Царка и Вослава. Отец их, давно почивший, но знаменитый в округе как командир взвода времен лютых сороковых Славентий (дядя Слава «Не промах», дед Славко, старый Совок), так и не развелся с Купавой, зато успел продлить род с множеством женщин, на некоторых умудрившись даже как-то жениться; затем, спустя годы, представил сыновьям их сестру Раису, а имена остальных оставил воле легенд и домыслов, хотя о них все бабки и так знали.       Впрочем, остальные дети старого Славка находились за пределами Ржищева, а то и самой Киевской области. Только Раиса, будучи ровесницей старшему из трех сводных братьев, Царку, поддерживала связь: писала письма, иногда отсылала посылки с тряпьем и дешевыми вафельными конфетами и чем-то еще, о чем парни не знали, ибо все это палилось на заднем дворе их матерью. Вослав как-то из любопытства покопался в пепле и обнаружил остатки коралловых бус; держал при себе, пока не потерял через день на карьерах. Ему всегда хотелось тех вафельных конфет, которые якобы находились в редкой посылке. Так что, можно сказать, Раису он любил. А Захар и Царко обещали к ней съездить, да все никак. Мать не была против, ей просто не нравился факт «гостинцев», которые она вполне могла себе позволить. Но умерла Купава-Калина, рак и камни в почках, артрит и гипертония, в общем, умерла от остановки сердца, не встала поутру, хотя с вечера собиралась по бессмертник с соседкой. Во сне ушла, стонала, правда, но стонала она уже третий год; если быть точным, то ей всю жизнь было плохо и каждый день как последний, а в комоде лежали вещи и валюта для похорон, и все о них знали: если вдруг что, то хороните. Прошло двадцать с лишним лет, и настал день, когда сорвались с насиженных мест мелкие птицы от холодящего кровь грома похоронного марша. Август близился к концу, но Купава обогнала его в этот раз.       Шла процессия в гору, музыканты отчаянно били медными тарелками, со всей силы дули в печальные трубы, трогательно разрывали аккордеон. Вот уже толпа провожающих миновала четырехэтажное общежитие из рыжего кирпича, а первые ряды поравнялись с пустующей, за исключением одного КАМАЗа со спущенным колесом, площадкой «СельГосТехники». Это по левую руку, а по правую — осталось позади общежитие, за которым покосившимися на крутом склоне рядами размещались частные дома, обложенные кирпичом хаты или скромные мазанки, воняющие свежей известковой побелкой. Все огорожены от асфальтированной дороги длинными и высокими заборами, кирпичные — свежими деревянными, литыми металлическими, там даже один мраморный был, а мазанки в основном с облупившейся краской и сторожами из возможно загноящихся заноз. Или, чего хуже, смертельного кошачьего лишая. Впрочем, лишай был повсюду: немытые сливы, соседские «невкусные» блинчики, общаговские папиросы. Дети не боялись, но старательно делали вид.       Если идти по горе и идти, то в течение двух-трех часов можно добраться до города Кагарлык. Там больница, тюрьма, училище, но нужно еще десять минут (процессии — двадцать), чтобы жилой сектор окончился широким поворотом направо. Там растет высокая трава и различные деревья, а называется вся эта местность «на поле», хотя гигантское зерновое поле не одно, а есть еще позади него дремучий лес с волками, с другого правого бока и вниз — озеро с дикими берегами, березами, вербами, вездесущей высокой травой, разнообразием полевых цветов, бабочек, кузнечиков, пчел, назойливых мошек, ястребов, мышей, лис, ежей, гадюк, да кто там только не водится. Это все лирика, ведь не «на поле» путь держит процессия, а немного правее от правого поворота, туда, где находится Ржищевское кладбище и растет ядовитая ведьмина крапива. Самая лютая, волдыреопасная, и просто кладбищенский дикий сорняк. Ею лучше всего пугать непослушных детей. Само кладбище кажется небольшим, скромным… будто и не действующее кладбище, а какое-то специальное, для пешеходных жертв, сбитых автомобилями, проезжающими рядом (гремящими по неровной дороге кузовами, сотрясающими воздух старыми моторами, но давящими люд согласно статистике), однако каждая процессия, будь то масштаб ярмарки либо нищенской свадьбенки, размещается на кладбище обыкновенно, привычно, не тесно.       Столы заполнялись гречкой со шкварками, голубцами в томатной подливе, печеной целиком птицей, домашней кровяной колбасой, соленьями, вареньями, медом, компотом, самогоном и — для тех, кто не любил и отрицал естественный вкус, — казенкой. Сначала обступали свежую яму, затем оказывалось, что батюшка все время был где-то с ними — он подключался в нужный момент; все крестились, рыдали, хмурились, ойкали, падали на колени, обнимали чужие ограды и памятники, деревья, а лопаты принимались за работу: первые грудки земли характерно бились о дубовую крышку гроба. Пахло валидолом, пахло гречкой, солеными огурцами, свежими помидорами. Далее продолжалось звуком стопок и журчаньем тонкого ручейка очищенного спирта — казенки, щедрым плеском из широкого горла и неподражаемой дрожжевой ноткой (нотой, симфонией, концертом) — простой самогонки. А перцовка тоже была, только ее пока на стол не ставили. И начиналось: елось, пилось, вспоминалось, всплакивалось, желалось, никому не желалось, говорилось громче и…       — Пусть земля будет пухом нашей матери-героине Купаве-Калине, долгожительнице…       — Господь благослови, именем Отца и Сына…       — А вчера еще возле калитки сидели, перед глазами стоит, как только что…       Понемногу Солнце садилось, кум с кумой ушли в поле, потом их искали, потом искали тех, кто их искал, кто-то подрался — дважды, кто-то уснул, кто-то проснулся, нашли перцовку, нашли закуску, а есть уже некуда, давай пить так… Плач стоял, мягкими черными, с розами и полупрозрачными синими синтетическими платками вытирали слезы, нос, рот, где-то хихикали, где-то матерились, на них цыкалось, дети бесились, гасали, мешались. Лето заканчивалось, день завершался, Купава-Калина отошла в мир иной. А сыновья ее делились.       Наследство — старый одноэтажный мазаный дом, с чердаком и погребом, на немалой, однако, территории, где внушительный фруктовый сад, два огорода, многолетние ореховые деревья; в общем, там они оставались пока жить все вместе. Наследства больше не было, кроме одного, очень важного, ценного, просто стоящего целое состояние! Ведь работать им совершенно не хотелось. Но это богатство в одном неделимом экземпляре, который продать никто бы не решился, точнее, решились бы, если втайне, но каждый хотел часть поболее и у каждого была на то своя причина. А так как к соглашению прийти они не могли, то боялись, что кто-то да и проговорится либо вообще специально сдаст. Ведь дело незаконное, свирепое для общественности, неслыханное. Как можно продать отеческую реликвию, чудо света, святыню земли и дома ихнего — икону Божьей Матери «Неопалимая Купина»? Вот это дела, вот здесь надобно пораскинуть мозгами. Икона не простая — она и есть мать, в ней жизненная сила Купавы-Калины и истинное хранилище духа ее!

II

      Густая темная ночь опустилась на Ржищев, лишь небо Млечного пути сверкало звездами, а молодой месяц отражал солнечный свет, да не так жарко, а прохладно и свежо, будто серебра сыпал, а не дневного золота, но всего, чем был богат. Но богатство лишь казалось ему, лишь снилось и дарилось сну человека. Дурной сон — искуситель сладкий, но тревожный, лишенный храбрости. Воровской. Бандитский. Он лишь обещать мог, да так искусно, что не грех поддаться, но, проснувшись, уверовать иллюзии — грех перед собственным разумом.       Открыл глаза Вослав и затаил дыхание. Храп братьев да трещание бессонных светляков за окном. Полумесяц улыбается там перекошенно, набок, собрав около себя бриллиантовую россыпь мерцающих созвездий.       Пора. Не иначе. И она будет ждать, ей тоже нужно. Да и кто бы отказался?       Вослав крадется по холодной и плотной устилке, что проложена вдоль смежных комнат, выбирается из них, оставив родню с их храпом и пьяными снами. Выходит на кухню, тихо минует всю столовую мебель, что может поднять небывалый шум в такой час. Достает спрятанный под покрывалом на печи канделябр с тремя новыми свечками, заранее подготовленный. Стараясь как можно тише, чиркает спичкой, но она предательски трещит, разгораясь, и разносит свой скверный серный запах. Звук исчезает, на белую горбатую стену падает кривая тень мужчины, затем эта тень искривляется, расширяется и, наконец, превращается в обычную. От горящих свечей исходит тепло и желто-рыжее свечение, оно так же отражается от стен и шестью точками проплывает по оконным стеклам, когда Вослав мимо них проходит.       Тяжелый и остро пахнущий железом ключ, еще липко-скользкий от недавнего смазывания маслом, входит в простую замочную скважину. Дверь давно не отворяли — требуются усилия для поворота ключа. Щелкает раз, громко щелкает — где-то испуганно дернулась мышь, стукнувшись о ножку стола или стула. Человек замирает, прислушивается. Кто-то всхрапнул громче, что-то коротко пробасил, и размеренный храп продолжил доноситься из спален. Еще один поворот ключа, еще один громкий щелчок… ох, как ночь предает, делая из нас внимательных острослухих хищников! За противоположной стеной скрипнула старая кровать, Вослав задышал чаще. Но зря, обошлось. Он, крепко придерживая за неудобную, холодную и слишком тонкую ручку, что впилась в ладонь, толкнул дверь от себя. Та протестующе застонала старыми петлями. Пришлось протиснуться в тот проем, чтобы ничего не испортить лишними звуками. Дверь так и осталась приоткрытой, а Вослав очутился бы в кромешном мраке, если бы не свечи. Два окна были завешены плотными одеялами, в левом углу находился огромный не имеющий значения сундук. Пустой, ибо на нем отсутствовал замок. Около стены находилась голая кушетка, обтянутая искусственной кожей, — на ней осел без малого сантиметр пыли. К стене слева был приставлен простой стол, а на нем находилась завешенная таким же одеялом, что и окна, большая икона. Вослав приблизился к ней, установил нужный угол освещения, разместив канделябр почти на краю стола. И нетерпеливо принялся стягивать ткань, обнажая массивную прямоугольную раму и то, что она хранила.       О, это была великая вещь — прямо перед его пораженным взором. Мужчина так и замер на несколько мгновений. До чего же картина была внушительной и как удивительно отражала свет каждой линией мазка и блеском драгоценного камня. Будто ночное небо приобрело цвет и все узрели в этом новом диапазоне заместо тьмы лик Божьей Матери. Так и хотелось рухнуть на колени, но это не к месту вовсе. Вослав потянулся к иконе рукой, чтобы коснуться, и не смог сразу понять, к чему прикасается. Поверить, что это… нет. Показалось. Тепло и мягкость человеческой кожи ощутили кончики его пальцев. Но по-прежнему он смотрел на икону, а она… на него. Строго. Или вновь показалось? Вослав взялся двумя руками за бока рамы — та оказалась холодной, как лед, и…       — Уйди прочь! — рявкнул Царко, с грохотом оттолкнув двери. — Руки от святыни! Прочь!       У Вослава забилось в груди, заложило в ушах, он дернулся, едва не уронив реликвию. Вдруг в комнату влетел третий брат с ножом в кулаке.       — Ироды! Думали, что провернете все без меня? — Захар пребывал в чистом гневе, и не так просто было бы переубедить его сейчас. Только в чем? У Царка под ногами лежал мешок, который он выпустил. А у Захара на шее болтался запасной ключ.       — Ах вы! — осознав это, зарычал Вослав, хватая канделябр со стола и вытягивая с ним руку вперед, отпугивая братьев, как волков. — Лицемеры!       Царко намотал на кулаки веревку и дернул ею, поворачиваясь к их лицам, демонстрируя ее прочность. А икона все так же смотрела со стола на них у левой стены. Захар на миг прищурился, заметив движение на картине — это было едва заметное перемещение нарисованных рук, мираж. Они будто бы повернулись ладонями в середину комнаты в протестующем жесте. Царко зажмурился и снова широко распахнул глаза, высоко поднимая широкие брови на морщинистый лоб. В дрожащем свете свечей влажно блестели глаза и щеки лика иконы, словно были то настоящие слезы.       — Братья, она же мироточит, взгляните, — первым решился прошептать Захар, — не верю глазам!       Тогда они втроем со страхом приблизились к столу и уставились на большую картину. И правда, что-то было на ней такое. Влажное и сочащееся. А руки будто пытались выдавить стекло и сбежать из потустороннего мира. — Настоящее чудо!       — Верно, братья, — согласился Царко, задумчиво почесывая бороду, — это сокровище, которое поможет исполниться желаниям того, кто им обладает! Но Неопалимая Купина может принадлежать лишь кому-то одному. Я считаю, что она моя по праву, ведь я старше вас, а значит, первый наследник. Мне известно, в каких целях стоит использовать ее чудеса — на благо людям.       — Погоди, — тут же опомнился Захар, ткнув брата рукояткой ножа в предплечье, — не так быстро! Я тоже понимаю, как использовать Неопалимую Купину, и у меня больше прав на ее обладание, чем у тебя. Ибо я всегда молился лишь Божьей Матери и ее лик на этой иконе расположен ко мне.       — Ни у кого из вас нет прав на реликвию, которая изначально принадлежала отцу, — со своей стороны неожиданно заявил Вослав, — и я был ближе всего к нему, равно как и наша сестра Раиса, а потому я считаю, что Неопалимая Купина принадлежит ей и мне, а не вам. Мать не имела власти над иконой, иначе ее жизнь сложилась бы совсем по-другому.       И так они спорили, и вскоре ненависть пересилила окончательно. Братья бросились с кулаками и оружием друг на друга, и пока Царко душил веревкой Вослава, Захар бросился к иконе.       — Она мироточит, ибо не желает, чтобы братья дрались за право обладания ею, — тяжело дыша, озвучил он свое предположение, уверенность в котором руководила всеми его дальнейшими действиями, — потому нам следует ее между собой разделить!       И он с размаху вонзил в середину полотна свой охотничий нож! Двое вскочили с пола и повалили его, накинувшись на спину. В груди изображения Божьей Матери плотно застряло острие, и… краска, как настоящая кровь, стекала по матовой белой рукоятке. Но братья в борьбе не замечали сего; а в это время канделябр, стоявший на полу, рядом с ножкой стола, завалился на ковер, и тот, старый и пыльный, в несколько мгновений схватился пламенем. Увлеченные братоубийством мужчины слишком поздно осознали, что огонь поймал их в ловушку, перекрыв собой все пути к отступлению: комната была захвачена пожаром. Только около стола с иконой он не так бушевал, и если бы не удушливый дым и чересчур яркий, жаркий свет, то среди них остался бы только один.       — Матушка, помоги! — взмолившись, рухнул на колени перед иконой Вослав, ступнями ощущая приближающийся огонь. Слезы брызнули из его глаз, как и из глаз остальных, от сильного кашля и неожиданности происходящего. Будто все это снилось, будто молодой месяц продолжал нашептывать свои беспокойные сны и солнце вскоре взойдет. Однако солнце всходило слишком близко: оно собиралось обуглить их тела, как сухие поленья в печи! И они принялись вопить, кричать громко, с надрывом. Отчаяние и подступающая боль, ужас от осознания того, что все это происходит на самом деле, вселили сильнейшую, лишающую рассудка панику.       Дикие крики разбудили соседей, и они в ночных рубашках бросились на помощь, ясно увидев объятый пожаром дом. Изнутри все еще надрывно просили о помощи, когда огонь принялись тушить. Да вот только это оказалось совсем не так просто! Пламя отступило, только когда появились первые лучи восходящего солнца. Обеспокоенные и шокированные, но отважные люди пробрались внутрь полуразрушенного дома, где все еще тлел огонь, и нашли комнату, с которой началось возгорание. Трое пострадавших не подавали признаков жизни, но по их виду сложно было сказать, что они выжили. Однако это было правдой. И существовали они еще долго, страдая от неполноценной жизни, тяжких болей, чувства не отступающей совести, зато работать им не пришлось. Самое главное желание Неопалимая Купина таки выполнила и разделила между троими. Между троими своими сыновьями. Отныне им было понятно, что мать защитила их от смерти, хоть и наказала за то, что они готовы были лишить жизни ее во второй раз.       А прекрасная икона с ликом Божьей Матери, реликвия, принадлежавшая покойной Купаве-Калине, не была сдвинута с места. Огонь не тронул, как и время. Ничто не влияло на неотразимый ее вид. И тот дух, окружающий ее и освобожденный от тирании сыновей и их отца, наполнял сердца каждого страждущего сироты и одинокого в помыслах отвагой для движения вперед, верностью себе самому, ведь будто материнская гордость поднимала их головы. Чувство, в котором нуждается каждый. Но его может подарить не только мать как женщина родившая, а и та мать, которая не зря называется Родиной.       Как и упоминалось прежде: икона не простая — в ней жизненная сила Купавы-Калины и истинное хранилище духа ее, как в золотоверхих церквях — дух верного государства и верующей нации, от Запада и Центра до самого Востока.

***

      Все отворачивались, но слепой чумазый мальчик с протянутой рукой проникновенно пел песню у ворот воскресной ярмарки:       — Ты моя отрада, ночей без сна ярчайшая заря, рассветов и закатов пленяющих мечтателя греза, любовь святая, икона, мать всех матерей. Твои глаза голубы, как небеса в погожий день, а тело, как поля с пшеницей, что дозрела, золотое…       А после хитро снимал повязку с глаз, довольно расправлял плечи, поднимался в полный рост, превращаясь в подростка, парня, юного мужчину, и шел домой. А дом его стелился безграничными просторами земли, на которой молодой и ясной душе не установлено преград, лишь было бы действие совести и шаг разума, а путеводная звезда приведет на верный путь.       На это способна лишь истинная Неопалимая Купина, живущая в человеческом сердце. И когда оно обливается кровью — значит, она мироточит.

Конец

І стоїть Україна перед нашим духовним зором у вогні, як неопалима купина. Довженко А.П.