Цвет зеленой травы

-Салфетку... спасибо... коагулятор включен? -Да. Негромко зажужжал аппарат, но даже этот звук показался громким на фоне строгой тишины, прерываемой до этого лишь едва слышным позвякиванием инструментов. По операционной распространился запах жженой плоти. Доктор привычно чуть поморщился. Это не было проявлением отвращения или брезгливости - то есть, теперь уже не было. Теперь это осталось где-то на уровне подсознательных рефлексов, которые он и не замечал. Да и о какой брезгливости может идти речь в операционной отделения гнойной хирургии? Он едва слышно вздохнул, берясь за скальпель, и ободряющим взглядом обвел остальных присутствующих. -Ну что... поехали. Спайки, жесткие, как капроновые нити, с трудом расходились под выверенными движениями лезвия. На краю сознания проскользнуло желание, острое, как тот самый скальпель - резануть бы от души, одним движением рассечь все наросты соединительной ткани... нельзя. Слишком близко артерия. Чуть заденешь - и мало не покажется. Он привык воспринимать людей как 3D-атлас топографической анатомии, не больше и не меньше. Это нормально. По-другому - свихнешься. А ей всего 28 лет. Брюнетка, зеленые глаза. Есть маленький ребенок. Периодически заходит мама - милая женщина с пустым взглядом. Да и у самой у нее взгляд... даром что радужка цвета первой весенней травы... Она лежит под простыней, тонкая, словно подросток лет тринадцати... так и не видно, что она просто скелет. Ходячий, разговаривающий, иногда даже думающий скелет. Ноги все в синяках, словно она дралась с целой толпой разъяренных троллей. В истории болезни ее клинический диагноз не помещается в специально отведенные для этого строчки. Неровная черта плохо пишущей красной ручкой под короткой аббревиатурой: ВИЧ+. Все читали, все видели. Хоть бы кто-нибудь надел защитную маску. Впрочем, и сам он - только в марлевой повязке. У нас беречь себя не принято. Напряженная гематома в области бедренного треугольника - случай не самый ординарный, в операционной собралось пол-отделения. Доктор прекрасно понимает, что никому нет дела до того, что склоненные вокруг головы и пристальные взгляды на его руки немного нервируют. Он тоже предпочитает этого не замечать. Сосредоточенно уставился в рану. Кровит, скорее всего, вена, надо добраться до нее, остановить кровотечение и отдренировать гематому. Что с ней будет дальше, после выписки - какое его дело? Он делает свою работу. Делает хорошо. Ярко-красный фонтан плотной струей ударил в потолок, вдребезги разбивая заинтересованное оцепенение. В воздух взвились разноголосые крики, ассистенты и наблюдатели разлетелись в разные стороны, лихорадочно стирая рукавами халатов капли крови с кожи - как будто это могло бы помочь. Подоспели медсестры со 96%-ным этиловым спиртом для обработки - посыпались нервные шутки о том, что неплохо было бы принять нечто подобное и внутрь. Он стоял, крепко зажимая пальцем продырявленную артерию, и старался не моргать, надеясь только, что кровь не попала в глаза - все же он успел зажмуриться, когда прямо под его рукой взорвалась бомба. Кто бы мог знать, что причиной гематомы была артерия, а не вена... Он терпеливо дождался, пока медсестра протрет ему лицо и шею этанолом, последовательно отказался от маски и нового халата. Он был спокоен. Потому что все эмоции, все те ошеломление и ужас, которые остальные продолжали выплескивать друг на друга, у него ушли в единственную бившуюся в голове мысль - что, что, что теперь делать? С веной было бы просто - прошил и гуляй себе... Прошивать, видимо, все равно придется, но как прошить крупный толстостенный сосуд, активно пульсирующий и даже сейчас вырывавшийся из-под начинавших неметь пальцев?.. И кто даст гарантии, что после выключения бедренной артерии у нее не пойдут по ноге гангрены из-за недостаточности кровообращения?... А если не шить - как по-другому остановить кровотечение, грозящее обернуться серьезнейшей кровопотерей?.. Благо, в помещении при желании можно было набрать народу на два врачебных консилиума - предложения и советы не заставили себя ждать. Жаль только, что ничего нового, чего бы он уже не передумал, никто не сказал. Он знает, что, несмотря на всю опасность, перевязка - единственный приемлемый вариант. Как говорится, отбрось все невозможное - и останется правильный ответ, каким бы невероятным он ни казался. Но также он понимает и своих коллег, снова и снова продолжавших бессмысленную дискуссию. Даже сам себе он не хочет признаваться, что выбора у него нет. Наконец все решено. Из последних сил он прижимает артерию к бедренной кости, пока ассистенты перевязывают ее - две нитки вверху, одна внизу. Дальше все по учебнику - похожая на лунный серп иголка, крепкая белая нитка, затаенное дыхание ассистентов рядом - остальные больше не рискуют подходить так близко. Шов на сосуд, аспирация излившейся крови, дренаж в глубину, закрытие раны. Больше без сюрпризов. Зрители постепенно расходились, оживленно обсуждая произошедшее. Стягивая перчатки, он наблюдал, как медсестры слаженно убирают инструменты, снимают операционное белье, смоченными в физрастворе салфетками отмывают ногу пациентки от пятен крови. Рубец останется будь здоров... впрочем, видали и пострашнее. А кончиться все могло значительно хуже... Сбросив заляпанный халат, он вышел, чтобы не мешаться анестезиологам. -Серьезно, кому это надо? Надрываешься, из кожи вон лезешь - а они ведь даже "спасибо" не скажут, хорошо еще, если не пристукнут потом при встрече... Машинально кивая в такт словам, он вполуха слушал излияния своей коллеги - девушки-ординатора, пришедшей в их отделение неделю назад. Дежурство его давно закончилось, но он специально остался на обход - послушать доклад лечащего врача о состоянии той самой прооперированной им пациентки с гематомой. Все было в порядке, на удивление, никаких осложнений, а праведное возмущение в ординаторской было вызвано поведением женщины, а точнее, отсутствием у нее желания общаться с врачами и отвечать на их вопросы. Проще говоря, она лежала, отвернувшись к стенке, и только мычала что-то напоминающее "да" и "нет". Девушка продолжала распаляться: -Зачем мы вообще берем наркоманов на такие операции? Да она через неделю выйдет из больницы - и будет опять втыкать свои иголки ровно в то же место, которое ты шил два часа! Там же уже ни мозгов нет, ни даже инстинкта самосохранения... С чем она поступила-то, с сепсисом? Ну вот, не от кровотечения, так от системного воспаления откинется... Он еще раз кивнул. Ну, права она была, никуда не денешься. Этика этикой, а факты говорят сами за себя - жизнь ничему этих людей не учит. Есть и такие, которые стабильно поступают каждый месяц. Разговариваешь с ними, предлагаешь отправиться на реабилитацию - все без толку... Попрощавшись, он закинул рюкзак на плечо и вышел из отделения. Утреннее солнце заливало улицу, и влажный асфальт сверкал, как горсть алмазов. Он зажмурился и улыбнулся, первый раз со вчерашнего дня. Он любил яркое солнце, любил запах мокрой после дождя травы. А на работе... на работе бывает всякое, не страдать же из-за чьей-то глупости всю жизнь... Он почти дошел до ворот, как его окликнули: -Дядя доктор, дядя доктор! - звонкий детский голосок колокольчиком звенел в сонной тишине раннего утра. Он оглянулся. От дверей больницы к нему бежал ребенок. Мальчик остановился шагах в трех, лица из-за слепящего солнца было не разглядеть, да и ни к чему - у него не было знакомых детей. У него вообще знакомых было не так много. -Дядя доктор! Мама поправится? Он вздохнул. Общение с родственниками пациентов в пределах отделения было неприятным, но непреложным обязательством. Общение же с ними вне стен больницы зачастую превращалось в изнурительную дань вежливости. Он ненадолго задумался - из тяжелых в отделении только пара мужчин с диабетическими проблемами, остальные или стабильны, или с положительной динамикой... -Конечно, - он улыбнулся, - все будет хорошо. Он пошел дальше. После суточного дежурства больше всего хотелось спать. Почувствовав прикосновение к своей руке, он остановился и обернулся. Малыш смотрел на него снизу вверх очень серьезными, зелеными как трава глазами. -Спасибо, - так же серьезно произнес мальчик, - мама просила сказать вам спасибо. И что она больше так не будет. Потом улыбнулся, показывая дырку прямо посередине, - видимо, от выпавшего зуба - махнул на прощание ладошкой и, подпрыгивая, побежал обратно. Он повернулся и пошел домой. Точно так же светило солнце и сверкал асфальт. Он шел и улыбался. Он знал, зачем. Он знал, кому это надо.