Во власти Тривии.

Ли, надеюсь, тебя не постигнет разочарование) Тонкие руки наклоняют алабастрон, и вода льется из узкого горлышка, наполняя ванну. Венеры плетут благовонное колдовство, опустошая склянки с маслами. Кориандр и гвоздика смешиваются с пачули, раскрывая сердцевину аромата, источающего цедру и сандаловое дерево. Этот запах наполняет залу с привычным подрагивающим полумраком и спущенными занавесами, развеваемыми ветром. Суетливые богини не смеют поднять глаз, когда Эмма Свон погружается в благоухающую воду. Женщина закрывает глаза, резко вдыхая и чувствуя, как ее заполняет многогранный запах. Молочная кожа покрывается мурашками под лентами нежности и удовольствия, охвативших ту, чей лик еще не скрыт под золотом маски. Эмма откидывается назад, позволяя богиням любви омыть ее грудь. Ее взгляд падает на маску Юноны в руках одной из девушек, и она презрительно щурится, желая сжечь ее. Эмма ненавидит Юнону, чью личину выбрала сама, не догадываясь, ради кого будет надевать ее впоследствии. Горло саднит от жажды, и она тянется к подносу с бокалом вина. Терпкая жидкость смачивает тонкие губы, скользит по языку, обволакивая пищевод теплом, отчего женщина чувствует себя лучше. Внутри горит желание и страх, который шлейфом тянется за Свон каждый раз, когда она переступает порог дома утех и греха. Вокруг ее предплечий витиеватые узоры, нанесенные искусными руками самой юной Венеры, стыдливо прячущей взгляд. Свон привыкла не скрывать своей наготы здесь, научилась чувствовать комфорт обнаженной кожи и чужих рук, которым дозволено ее касаться. Эмма улыбается, ставя бокал с алой жидкостью на поднос и проводя языком по губам. Ее внимание привлекает легкая дымка, распространяющаяся по помещению, и дурманящий запах. В сознании возникают видения, где образ темной богини становится навязчивым и пугающим. Женщина сжимает пальцами края бортов ванны, ощущая нарастающий трепет. Эмма не должна быть здесь, но ее собственный Фатум распоряжается иначе, шепча о тайных желаниях и удовольствиях, которые лишь Тривии подвластно воплотить. В стенах, украшенных фресками и изошедших трещинами порока, Спаситель отрекается от своего звания, чтобы пасть перед телом бессмертного демона в образе безжалостной женщины, носящей маску Тривии. В стенах, где неумелые Парки играют натянутыми нитями их судеб. Эмма не открывает глаза, но знает, что Регина уже здесь, потому что чувство, нахлынувшее на нее, не позволяет дышать. Ей подносят маску и надевают на лицо. Юнона поднимается из воды, представая перед Тривией, чьи глаза горят ненавистью и страстью. В ее взгляде плещется желание и ярость из-за неизбежности этих встреч, ставших необходимыми обеим. Власть Тривии, подобно проклятью, кружит над белокурой Юноной, чья нагота, как дерзость, брошенная темному божеству. Венеры спешат покинуть женщин, по-прежнему не смея поднять глаз, но вовсе не от стыдливости, а от страха быть разрушенными чужой страстью, чья мощь однажды превратит в руины дом разврата. И он станет гробницей грязной тайны смертных, что возомнили себя богами. Смертных, что оскверняют свои судьбы, срывая поцелуи. Юнона переступает борт ванны, оказываясь перед Тривией, на чьей шее блестит ожерелье, инкрустированное опалами. Богиня смотрит на тонкие запястья, украшенные тяжелыми браслетами, а после переводит взгляд на полные губы. Нутро становится полым, но ярость, распускающаяся рдяными гроздьями, толкает Юнону вперед, ближе к пламени, чтобы Тривия поглотила ее порочное тело. Светловолосое божество тянется к лицу богини мрака, чувствуя, как прикосновение рождает сотни импульсов, проходящих через ее кожу. Юнона шумно втягивает воздух, будто делая глоток жизни, и она наполняет молодое тело. Женщина проводит ладонью по щеке, опуская вниз и очерчивая линию шеи. Она останавливается, перебирая пальцами круглые опалы и поднимает взгляд, сталкиваясь с жидким янтарем, поглощающим, растворяющим ее волю. Юнона обхватывает нить ожерелья и резко тянет вниз, разрывая его. Тривия вздрагивает, но улыбается, когда слышит, как бусины градом сыплются на мраморный пол, подпрыгивая и снова опускаясь. Опалы катятся по мрамору, повторяя путь давно высохшего вина и очерчивая ложе, над которым вьются шелковые полотна. Юнона толкает Тривию на атласные простыни, и женщина падает на спину, тут же приподнимаясь на локтях. Полумрак играет на ее медовой коже, и белокурая богиня нависает сверху, проводя языком от живота к шее. Ее руки срывают набедренную повязку богини мрака, обнажая бедра. Тривия останавливает женщину, схватив за руки, когда та разводит ей ноги. Юнона ухмыляется, принимая нежелание отдавать власть над игрой, и Тривия поднимается ладонями к плечам, грубо сжимая кожу и пальцем смазывая узор. Женщина целует тонкие губы, не позволяя Эмме проронить и слова, когда та пытается что-то сказать. Животное вожделение наполняет обеих, превращая в монстров, упивающихся плотью. Они уродливы и прекрасны одновременно в своей похоти. Они приходят сюда умирать, всего лишь на несколько часов, чтобы после жить в веках. Они приходят разрушать друг друга, предавая свое прошлое и уничтожая свое наследие, которое будет проклято, как и их души, скрепленные пороком и жаждой. Юнона ненавидит Тривию, чьи прикосновения дарят жизнь. Эмма ненавидит Регину, чья ярость выжигает на ней клеймо. Юнона хочет Регину, но целует Тривию. Богиня-мать отрекается от своего предназначения, касаясь порочного мрака. Эмма теряет свой свет, меняя душу на ласки Регины, чьи губы скользят по шее, чьи руки пытают бедра. Глухой стон срывается с полных губ, когда Юнона снова оказывается сверху, резко входя в разгоряченное лоно и задавая ритм движениям. Тривия тяжело дышит в светлые волосы, пальцами впиваясь в плечи божества. Она заходится в агонии, сотканной из пылающих и острых чувств, переполняющих зудящую утробу. Тривия кусает кожу плеча, слыша сдавленное шипение. Дыхание сковывает, а грудная клетка будто оказывается зажата тисками. Богине мрака отчаянно хочется содрать с себя повязку, скрывающую грудь, но Юнона перехватывает ее ладонь, целуя пальцы и заводя руку за голову. Она целует шею женщины, прикусывая кожу, опускается вниз и зубами стягивает тонкую ткань, проводя языком по ложбинке. Тело Тривии пылает под прикосновениями, и Юноне впервые хочется сделать ей больно. Рассечь кожу, слизывая сочащийся мак, и слышать крик боли, рвущийся из грудной клетки. Видеть страх, отразившийся в карих глазах, и потемневшее золото маски, которую ей не позволят сорвать. Ароматический дым над ними дурманит, дразня запахами мандарина, смешанного с амброй, и ладана. Юноне кажется, что она сходит с ума, погружаясь в ощущения, окруженные завесой ароматов и сжигающей страсти. И Юноне так хочется звать темное божество по имени, нарушая запреты и разрушая последние границы. Ведь нет ничего приторнее, чем ее имя, срывающееся с тонких губ. Нет ничего чище, чем ее имя, рокочущее на языке. Они будто единое целое. И каждый раз, когда они лишь на миг отстраняются друг от друга, между их телами образуются липкие волокна, вытягивающиеся в тонкие нити, которые снова срастаются, превращая их в одно неделимое существо, в вязкий и плотный кокон греховной страсти. Тривия извивается под ее ласками, что-то бессознательно шепча, и через несколько мгновений выгибается, освобождая грудной стон. Опалы сталкиваются, завершив свой путь. Юнона проводит рукой по вздымающемуся животу женщины, поднимаясь к груди, а затем шее. Она смотрит в карие глаза, которые кажутся ей затуманенными, и целует со всей нежностью, рожденной внезапно. Тривия пытается подняться, чтобы перевернуться, но Юнона не позволяет ей, перехватывая руку, тянущуюся к бедрам. Она не хочет прикосновений богини мрака. Она боится, что раскроет свой жалкий секрет. Она не хочет облечь ее имя в звук. Сегодня она слаба. Тривия улыбается, она целует решительное божество, обводя языком губы женщины. И через мгновение срывает маску Юноны, отбрасывая ее в сторону. Эмма смотрит на нее непонимающе и почти испуганно, потому что уже знает, хоть еще и не осознала. – Я буду ненавидеть твою любовь так же сильно, как тебя, моя Юнона, – женщина практически шипит, не позволяя Свон отстраниться, – и ты больше не сможешь дать жизнь ни одному богу. Тело Эммы сотрясает дрожь, но крепкие объятия удерживают ее, не давая шанса сбежать. Душу Эммы сотрясает боль, но теплые объятия качают обезличенную богиню, посмевшую преступить последнюю грань. Тривия улыбается, качая утратившую бессмертие. Тривия улыбается, чувствуя крушение.