Пустошь внутри

Сырость. Грязь. Удушливое зловоние. Болота залиты густым туманом. Одежда пропитана сыростью и запахом сероводорода. Броня – легкая, сделанная из кожи брамина с вшитыми металлическими пластинами, - сейчас весит, кажется, целую тонну, и каждый шаг по вязкой хлюпающей под ногами почве дается все тяжелее. Слабеющие пальцы сжимают рукоять винтовки, когда он поднимает оружие и раздвигает дулом облезлые кусты в надежде найти среди них хотя бы намек на тропу. Боль, злость, тошнота. Голова раскалывается, и уродливый шов, дугой идущий от лобного бугра к височной доле, не единственная тому причина. Он тяжело отравлен местными испарениями и радиацией, его желудок уже давно пуст. И когда он в очередной раз падает на четвереньки и всем телом сжимается в болезненном рвотном позыве, из саднящего горла вместе с кашлем брызжет лишь горькая обжигающая желчь. В организме не задерживается даже мякоть панги, способной хотя бы чуть-чуть очистить его от радиации и продлить мучительное существование. А еще он не помнит ни своего имени, ни того, как оказался здесь, в этой сырой зловонной клоаке. Помнит лишь, как брел к Священному Болоту, чтобы выполнить задание. Потом бежал, спотыкаясь о кочки и неровности, отстреливаясь от местных. Помнит, как договаривался с кем-то о чем-то, расставлял мины, кого-то убивал… Но туман не только снаружи. Он вместе с вонью и сыростью проникает в его сознание, заполняет голову изнутри, смешивается с мыслями и воспоминаниями, и от этого пульсирующая боль внутри черепа становится только сильнее.

***

Движение справа заставило его замереть и припасть на одно колено, приклад винтовки уперся в плечо, но дуло гуляло. Парой часов ранее он не смог сфокусироваться даже на дисплее своего Пип-боя, чтобы понять, насколько с ним все плохо, как сильно он успел облучиться. Голова кружилась, и цифры плыли перед глазами. А сейчас ему нужно в надвигающихся сумерках разглядеть то, что шевельнулось там, в паре десятков шагов, но он не видит, потому что стволы мертвых деревьев двоятся в слезящихся глазах. На помощь пришел звук. Отвратительный утробный звук, который мог принадлежать, например, голодному чудовищу… Но это всего лишь огромный лопнувший пузырь, который исторгла из себя рыхлая земля. Поэтому он поднялся, несколько раз судорожно сглотнул, пытаясь подавить очередной приступ тошноты, вытер слезы с воспаленных щек и, пошатываясь, двинулся дальше. Несмотря на спутанность сознания и нарушения памяти, он осознавал, где находится и чем ему это грозит. Пойнт-Лукаут – довоенный парк развлечений, построенный на болотах и трупах конфедератов. Когда-то давным-давно, задолго до того, как ядерные бомбы стерли США с лица земли, здесь пролилось столько крови и было захоронено столько тел, что этого хватило для необратимых изменений в составе почвы. - Твою мать, - шевельнув сухими потрескавшимися губами, он замер, глядя перед собой. Куколки. Симпатичные тряпичные куколки, развешенные на натянутой между деревьями веревке. Они могли быть обыкновенными детскими игрушками, живи здесь обыкновенные дети. Но если здесь и есть дети, то лучше держаться от них подальше. И особенно от их родителей, изувеченных умственно и физически не только радиацией, но и, кажется, продолжительной практикой кровосмешения. Иначе ничем не объяснить чудовищное уродство болотных жителей, которые нападают на каждого, кто преступил границу их владений. И граница эта обозначается тряпичными куколками, что было бы смешно, не будь так жутко, странно и опасно. Может, в этот раз удача все-таки повернется к нему лицом? Ведь он никогда и никому намерено не делал зла, и сюда он приплыл лишь ради того, чтобы помочь… кому-то. Кому-то, кто попросил его, а он не смог отказать, потому что отец учил его: в мире, полном боли, лишь истинное сострадание способно проложить дорогу к свету. Неспроста же родители нарекли его в честь великого «плачущего пророка»… - Джереми, - еле слышно произнес он и едва успел пригнуться, услышав выстрел. Удача та еще сука. - Кто здесь? Выродки сначала стреляют, потом разговаривают. Тонкий голос явно принадлежал мужчине, и он явно тут не один. Потому что там, вдалеке, сквозь туман и пелену Джереми видел теплый оранжевый свет и был уверен, что это вовсе не болотные огни. Жилой дом, а его обитатели сейчас убьют чужака, рискнувшего посягнуть на их территории. - Кто здесь?! Не поднимаясь, он вскинул винтовку и выстрелил на звук. Естественно, не только промахнувшись, но и выдав свое местоположение. Больная, изуродованная свежим шрамом голова отказывалась четко соображать; и то ли от страха, то ли просто так, потому что пришло время, новая волна тошноты подкатила к горлу, вязкая солоноватая слюна заполнила рот, мир перед глазами расплывался. - Эй, сюдааа! Пальцы, цепляющиеся за рукоять винтовки, ослабли, и оружие выскользнуло из рук, с тяжелым хлюпаньем упав в болотную грязь. Он рухнул следом, пытаясь нащупать свою любимую пушку, подаренную ему шерифом Ривет-Сити за очередное доброе дело. - Сейчас сдооохнешь! – писклявый голос резанул по ушам, и Джереми замер, полулежа в склизкой жиже и успев подумать, что, возможно, это еще и не самый плохой расклад… - Нет, фтой, - пробасил кто-то слева от него. Кто-то большой и очень тяжелый, судя по звуку шагов. - Это зе тот парфивец, который фпер нафу книгу! В низком голосе говорящего слышалась радость. Джереми поднял голову, пытаясь рассмотреть шепелявящего великана, но не увидел ничего, кроме размытых движущихся пятен. Рвотный позыв – и вот он снова почти что уткнулся лицом в землю, молясь о том, чтобы кто-нибудь из этих двоих просто пустил ему пулю в затылок. - Флыф, парень… Где нафа книга?!.. Книга… Он напрягся изо всех сил, пытаясь понять, о какой книге идет речь, но ответом ему послужила очередная вспышка боли где-то глубоко под лобной костью. - Флыф, парень! Его грубо дернули за воротник, заставляя выпрямиться. Но стоять на ногах Джереми уже не мог, поэтому повис, словно щенок, которого крепко держат за шкирку. Что-то огромное и живое, воняющее спиртом и немытым телом, тряхнуло его так, что голова безвольно мотнулась и шейные позвонки звонко хрустнули. - Не знаю… - шепнул он. - Фто?! – великан тряхнул его еще раз. - Не знаю… ничего… про книгу… - выдавил Джереми и хрипло закашлялся, потому что откуда-то взявшаяся кровь внезапно подступила к горлу. - Врешь! – взвизгнуло существо поменьше. Под сердцем что-то треснуло, когда туда пришелся жесткий короткий удар, Джереми мог бы вскрикнуть, но вместо этого захрипел, проваливаясь в черноту. - Заберем его домой, - услышал он перед тем, как потерять сознание. – Папа сам спросит у него, где наша книга.

***

Легкий прохладный ветерок дует в лицо, взъерошивает волосы, заставляет их щекотать щеки и лоб. Он пытается заправить их под бандану, но они непослушные, скользят между пальцами, словно дразнятся. Воздух пахнет водорослями и солью. Слышны крики неизвестных ему птиц, парящих где-то под окрашенным в пепельные тона небом. Мерно поскрипывает качающаяся на волнах «Герцогиня Гамбит», и нет ни холода, ни страха, ни морской болезни, которая так мучила его по пути в Пойнт-Лукаут. Он стоит на верхней палубе и смотрит туда, где густая туманная дымка связывает воедино реку и небо, создавая плавный переход от зеленоватой воды к сизым облакам. И ему кажется, что в этом должен быть какой-то смысл, потому что он не может отвести взгляд… - Проснись, красавица! Ледяная вода и хлесткая пощечина выдернули Джереми из блаженного забвения. «Не умер», - успел равнодушно подумать он, прежде чем вторая пощечина окончательно привела его в чувство, вернув заодно и полный спектр на время утраченных ощущений. - Где наша книга, малыш? Над ним склонилось нечто, окатившее его амбре пота и перегара. Джереми открыл глаза и вздрогнул, увидев прямо перед собой безволосое лоснящееся лицо, покрытое красной сыпью и наростами неизвестного происхождения. Два мутных старческих глаза с воспаленными веками и желтоватыми белками пристально смотрели на него. Он попытался пошевелиться, невзирая на обжигающую боль в, судя по ощущениям, сломанных ребрах, но его руки и ноги были надежно привязаны к стулу. - Где наша книга? – существо перед ним снова шевельнуло своими толстыми уродливыми губами, обдав паренька гнилостным зловонием. Тут же дала знать о себе тошнота. Джереми пришлось стиснуть зубы и зажмуриться, впиваясь обломанными ногтями в подлокотники. - Я не помню, - смог сказать он, когда первая волна отступила. – У меня какая-то травма головы… я ничего не помню, отпустите меня. За его спиной рассмеялись. Два знакомых голоса – один высокий и визгливый, второй низкий, рокочущий. - Слыыышал, папа? Он хооочет, чтобы мы его отпустииили. - Заткнитесь! – рявкнул тот, кого назвали папой, и двое притихли. – В последний раз тебя спрашиваю по-хорошему, малыш. Куда ты дел Кривбекни? - Крив… что? В следующий миг его голова резко дернулась назад от удара, пришедшегося в скулу. Содержимое черепной коробки будто взорвалось вспышкой боли, в глазах потемнело и стало влажно. - Крив-бек-ни, - отчетливо повторил «папа», заглядывая ему в глаза. – Ты украл ее у нас два дня назад. Из нашего святилища. Кому ты ее отдал? Тому мерзкому старикашке из поместья или девке, что бродит здесь и все вынюхивает? Или, может, спрятал где-нибудь, а? - Я не знаю, о чем вы. Второй раз костяшки кулака врезались ему в губы, сминая их и разбивая в кровь. Он вскрикнул, дернулся на стуле, но чужая ладонь легла ему на лоб, откидывая голову назад, пальцы впились в свежий шов, с силой надавливая, раздвигая края. По горящим от радиационных ожогов щекам потекли слезы. Кожу щипало. - Кому ты отдал книгу? - Я не помню... – прохныкал Джереми, ненавидя себя за свою слабость, за то, что ничего не может поделать со своим жалобным голосом и слезами. – Правду говорю, я не помню, я… - Папа, можно мне? – раздалось сзади. – У меня он быстро заговорит. - И у меня, флово даю! Мозно, пап? Книга, книга, книга, - билось в голове у Джереми. Что за книга? Он очень смутно помнил, как держал в руках увесистый фолиант в кожаной обложке. Помнил, как со стелс-боем убегал из каких-то мрачных сырых подземелий, отчаянно веря, что все делает правильно и снова кому-то помогает… И это важно, потому что помощь и взаимовыручка – залог… залог чего? Отец говорил, но сейчас так, черт возьми, сложно что-то вспомнить... Особенно если не слышишь собственных мыслей, потому что кричишь, когда кто-то вонзает нож тебе в ногу. - Не надо! – он забился на стуле, забыв о сломанных ребрах, разбитых губах и лучевой болезни. Лезвие вошло глубоко и наткнулось на кость. По бокам и спине побежали струйки ледяного пота, вопль перешел в хриплый кашель, и каждое движение содрогающегося тела отзывалось новым приступом боли. Броня на внешней стороне бедра пропиталась кровью, Джереми бросило в жар. Сознание снова поплыло. - Книга! – старик гаркнул ему в лицо, и новая пощечина зафиксировала его в реальности. - Не помню! – выкрикнул он в ответ и тут же взвыл. Его палач надавил на рукоять ножа, лезвие скользнуло по кости с неслышным, но очень хорошо ощущаемым скрипом. Проникло еще глубже, в чувствительные мягкие ткани. - Не помню! Не помню! Не помню!.. – крик снова сорвался в кашель. Он дергался на стуле, даже не ощущая, как жесткие веревки впиваются ему в запястья, сдирая кожу с правого, не защищенного перчаткой Пип-боя. За жалкие пару месяцев, проведенных вне стен родного Убежища, у Джереми просто не было времени на то, чтобы привыкнуть к боли – к этой неизменной спутнице всех искателей приключений в мире, пережившем ядерную войну. Желудок сжался в комок и с силой вытолкнул наружу кровь вперемешку с желчью. «Папа» отшатнулся, вытирая испачканное лицо рукавом грязной засаленной рубахи, выматерился и направился к стене, увешанной садовыми инструментами. Тяжело дыша, Джереми смотрел, как огромный горбатый бугай переводит задумчивый взгляд с ржавого серпа на одноручную пилу и обратно. Как он проводит толстыми грязными пальцами по неожиданно блестящим садовым ножницам и выразительно косится на пленника, словно прозрачно намекая, что разбитое лицо и нож в ноге – это только начало. - Послушайте меня, пожалуйста, - кривясь от боли во всем теле, быстро заговорил Джереми. – Я правда ничего не помню, посмотрите на мою голову… Видите шрам? Я не знаю, откуда он взялся, но кто-то… кто-то сделал это со мной, я не знаю, кто… Я даже имя свое не мог сразу вспомнить, я не знаю, что за книга, поверьте мне, ради бога, поверьте, я не знаю, я не помню, пожалуйста… Пожалуйста, вашу мать! Вы, уродливые тупые выродки, просто убейте меня, потому что я не знаю, где ваша долбанная книга!.. Вместо ответа старик снял со стены серп и повернулся к своим сыновьям. - Снимите с него эти тряпки. Освежим малышу память.

***

- Джереми. Он с трудом отводит взгляд от горизонта и поворачивает голову. Улыбается и кивает своему отцу, который почему-то одет, как паромщик, что доставил его в Пойнт-Лукаут. - Привет, пап. А я искал тебя, - говорит он и морщится, потому что откуда-то издалека до него доносится крик. Словно сквозь толщу воды или плотный слой ваты. Издалека – и одновременно изнутри, из какой-то параллельной вселенной, в которой ржавое острие серпа вспарывает кожу на его груди, вычерчивает рваные узоры на покрытом кровью и потом теле. Папа молча смотрит на него и качает головой, словно осуждает своего сына за то, что тот не остался в безопасном Убежище. - Я не мог, - пытается объяснить Джереми. – Смотритель совсем спятил. Он ведь всегда был сволочью, и когда ты сбежал, все стало еще хуже. Мне пришлось спасать свою жизнь, и так я оказался на Пустоши. И знаешь… в ней есть что-то такое… Папа склоняет голову на бок, глядит недоверчиво, и Джереми говорит быстрее, чуть сбивчиво, пытаясь раскрыть свою мысль до того, как снова вернется в ад. - Пустошь - она не только вокруг тебя, понимаешь? Она снаружи, но она везде. Я видел людей, у которых Пустошь внутри… - Опять отключился? - Фофем флабак. И ноет, как дефсенка. - А еще он болеет, да, папа? На лице у него ожоги, как у Лесли. И блюет он, как Лесли блевал, пока не умер. Пап… а если он подохнет до того, как расскажет нам про книгу? - Верно... Сходи-ка в дом, поищи в аптечке маленький пакет с оранжевым дерьмом и притащи сюда. - А что это за пакет? - Я что сказал делать? Пшел! - Чтоб вы сдохли… - выплюнул Джереми вместе со сгустком крови, упавшим на его обнаженную исполосованную грудь. - Не ссы, малыш, - уродливый садовод сжал его подбородок, заставляя поднять голову. – Мы тебя сначала подлечим, а потом продолжим. Думаю, скоро ты все вспомнишь. Совсем скоро. - Я тебе не малыш, ублюдок, - он вздохнул настолько глубоко, насколько позволяли сломанные ребра. - Лет-то тебе сколько? – почти дружелюбно поинтересовался старик. - Девятнадцать, - после недолгого колебания ответил Джереми. - Самый сок. Жаль, что ты не девчонка. Пожил бы у нас подольше, поразвлекал бы моих мальчиков, родил бы новых… А так придется тебя убить, когда ты нам все расскажешь. - Па-ап… - пробасили из-за спины. - Но не сразу, - добавил он, усмехаясь. – Пусть ты и не девчонка… - …и им уже не нужно ничего – ни любви, ни сострадания. Они не ищут ни себя, ни Бога, и их единственное желание – это желание выжить любой ценой… Наверное, это война, да, пап? Война меняет людей, выжигает из них все человеческое, и вместо души у них лишь мертвая пустота. Отец кивает, соглашаясь, и Джереми отводит взгляд, снова всматриваясь в горизонт. Он не чувствует, но знает, что там, в другом мире, ему становится немного легче, потому что капля за каплей в него вливается препарат, излечивающий от радиационного заражения. Что будет потом – об этом он старается сейчас не думать, ведь здесь, куда он научился сбегать от реальности, слишком хорошо и спокойно, чтобы думать о боли. - Наверное, это правильно, - сообщает он. – Чтобы человечество могло жить дальше. Чтобы сохранить остатки популяции, превратив каждого индивида в абсолютно самодостаточный, лишенный сострадания, любви, совести и… других слабостей организм. - Почему? – спрашивает отец. - Потому что иначе мы все обречены, - отвечает Джереми. – Помогая другим, убиваем себя. И так до тех пор, пока никого – абсолютно никого – не останется. И тогда мир будет принадлежать таким вот… как эти… которые уже не люди. Тошнота отступила. Не полностью, ведь одним пакетом антирадина тут не обойтись… Но действительно стало легче. Совсем чуть-чуть. - Вспомнил? – рожа главы этого замечательного семейства снова возникла перед глазами Джереми. - Сколько раз повторять? – он закрыл глаза. – Я не могу вспомнить, что я сделал с вашей книгой. Я помню, что забрал ее у вас. Меня попросили… пообещали награду… Я помню, как держал ее в руках, но куда дел потом… Вы можете пытать меня хоть до утра, можете убить, но я не вспомню… - Вспомнишь. Он не смог сдержать крик, когда одним рывком садовод вытащил нож из его ноги и ткнул кончиком окровавленного лезвия в мягкие ткани под подбородком. Повел вдоль челюсти, оставляя глубокий кровоточащий след. - Может, тебе ухо отрезать? – острие поддело мочку, горячая струйка потекла по шее. – Или лучше сосок? – лезвие резко переместилось вниз и царапнуло израненную грудь, заставив Джереми зажмуриться и задержать дыхание. - Еще немного, и я сдохну от болевого шока. Вы ничего не узнаете, - просипел он, боясь шевельнуться. - Я начинаю думать, что тебе и правда нечего нам сказать. Но с другой стороны… у тебя так много всего, что можно отрезать без риска для жизни, - старик улыбнулся, обнажая редкие коричневые зубы. Лезвие ножа уткнулось в пупок, подковырнуло кожу, скользнуло ниже, к тому месту, где к липкой от крови коже почти приклеился пояс штанов. Джереми сжал кулаки и втянул живот. Садовод осклабился. Внезапно скрипнувшая дверь заставила мучителя обернуться и кивнуть двум новым зрителям, возникшим на пороге. Один был тощ, как дикий гуль, и почти лыс. Второй по габаритам мало уступал старику, но, судя по одутловатому лицу и глупой улыбке, значительно уступал ему в интеллектуальном плане. - А вот и еще двое моих мальчиков, - почти ласково протянул садовод. – Теперь у нас больше зрителей. - Это тот самый дрыщ, что спер Кривбекни? – тощий, прищурившись, вперился в бледного, перемазанного кровью паренька, привязанного к стулу посреди сарая. - Он самый, - подтвердил его отец. – Но говорит, что ничего не помнит. - Тогда дело дрянь. Видишь шрам на башке? Он из этих придурков, которые обосновались в соборе. Полоумный. Как наш Тедди, - говоривший кивнул на идиота, стоящего рядом. – Скорее всего, не врет. - Ты думаешь? – старик перевел взгляд со своего сына на измученного пленника. – Что ж… может, ты и прав. Но пока мама не позвала к ужину, нам надо чем-то себя занять. Попытка – не пытка. Старик и явно самый умный из его сыновей одновременно рассмеялись над столь удачным каламбуром. - Я не хочу быть просто зрителем, - тощий направился к стене с инструментами и, недолго размышляя, снял с нее садовые щипцы. – Тедди, сгоняй в подвал за горелкой, будет весело всем. Воздух больше не пахнет солью и водорослями. В нем отчетливо слышится запах горелого мяса, и Джереми снова морщится, будто от неприятного вкуса или резкого звука. Он поднимает руки и видит, что пальцы мелко дрожат. - Скажи им. - Сказать что? - не отрывая взгляда от рук, он спрашивает у отца. - Куда ты дел эту книгу. - Но я не помню. - Солги. - Солгать?.. Он вздрагивает, когда где-то на задворках его сознания снова звучит полный мучительной боли крик, прикусывает губу, проклиная себя за бессилие и неспособность что-либо изменить. - Папа? – он поднимает голову и встречается взглядом с отцом. – Но когда я скажу, они ведь меня убьют. - А разве ты уже не мертв? - Старикашка!.. - Что? – синее пламя замерло в нескольких сантиметрах от его лица. - Я отдал книгу… старикашке… - прохрипел Джереми. – Этому чертовому безумному старикашке из особняка. Он хорошо заплатил мне… чтобы я вернул то… что вы у него украли. Я отдал книгу ему… и все… мне больше нечего вам сказать. - Молодец, малыш, - улыбнулся садовод и похлопал его ладонью по щеке. – Вспомнил все-таки. Хороший малыш. - Гори в аду… «Герцогиня Гамбит» все так же качается на волнах, постанывая и поскрипывая. В сером тяжелом небе над головой все так же парят неизвестные Джереми птицы. Вот только отец куда-то исчез, не попрощавшись. Прямо как в тот день, в Убежище, когда бросил своего сына и сбежал в погоне за мечтой. Он стоит на верхней палубе парома и смотрит вдаль, наблюдая гармоничное единение неба и земли, воды и облаков, связанных между собой густой туманной дымкой. Джереми не чувствует, но знает, что где-то там, в другом мире, он из последних сил вырывается и вопит, когда его отвязывают от стула и куда-то волокут. Он знает, как это чудовищно больно, когда мозолистые пальцы впиваются в израненное тело, растягивая кожу, отрывая корки запекшейся крови с глубоких порезов. Он не чувствует, но знает, что его тело распинают на холодном металлическом столе, срезая с него остатки одежды вместе с лоскутками живых тканей. Знает, что кричит, окончательно срывая голос, бьется в грубых чужих руках и молит о пощаде… Но здесь всего этого нет. Здесь есть лишь река, небо и птицы. Возможно, отец был прав, и он умер, заслужив, в конце концов, покой и свободу. Возможно, это его собственный рай, и осталось лишь разорвать эту назойливую связующую нить между этим прекрасным уютным миром и тем, где он сейчас захлебывается кровью и слезами, жалкий, беспомощный и такой же мертвый, как и здесь. И он не слышит, но знает, что в том мире один за другим гремят выстрелы, его изломанное тело швыряют на пол, как надоевшую куклу (тряпичные куколки – обыкновенные игрушки для обыкновенных детей), и чтобы оборвать нить, нужно просто мысленно потянуть за нее. Ведь это намного проще, чем выжить любой ценой и жить дальше.

***

Пустота. Только пустота, и ничего больше. Он полностью осознал себя лишь в номере заброшенного отеля, стоя в холодной металлической ванне и остервенело смывая с себя засохшую коричневую корку вперемешку с вонючей грязью. Вспомнил, как очнулся на липком деревянном полу. Как заставил себя подняться и, перебираясь через еще теплые трупы, добраться до тела мертвого контрабандиста. Помнил, как безуспешно пытался остановить кровь, стекающую по спине, груди и бедрам. Как колол себе морфин и, давясь, глотал зеленые таблетки баффаута, найденные в карманах мертвеца. Он позаимствовал у него не только наркотики, позволившие ему в полубреду доползти до отеля, но также почти целую броню и пистолет. И ему было наплевать на то, что при каждом движении его обожженное, изрезанное, изорванное снаружи и внутри тело теряет драгоценные унции крови. И на то, что из пяти мучителей он обнаружил в сарае тела лишь двух, ему тоже было наплевать. Он заставил себя просто идти вперед, ни о чем не думая и не оглядываясь. Повезло ему или нет, что именно этой ночью банда контрабандистов набрела на лачугу садовода? Он пока не мог сказать наверняка. Знал точно лишь одно – ему больше не больно, потому что обнаруженные в одном из номеров лекарства помогли вывести радиацию и исцелить раны. По крайней мере, физические. И почти бесследно. Закончив с водными процедурами, он стряхнул с кровати в номере чьи-то истлевшие останки и, не колеблясь ни секунды, рухнул на грязные простыни. Почти моментально погрузился в крепкий сон без сновидений, больше похожий на кому. Перед тем, как провалиться в сладостное забытье, он успел подумать о том, что голоден. А раз голоден, значит, все еще жив.

***

Легкий прохладный ветерок дул в лицо, взъерошивал волосы, заставлял их щекотать щеки и лоб. Он попытался заправить их под бандану, но они не слушались, скользили между пальцами, словно дразнясь. Воздух пах водорослями и солью. Были слышны крики неизвестных ему птиц, парящих где-то под окрашенным в пепельные тона небом. Мерно поскрипывала качающаяся на волнах «Герцогиня Гамбит», и не было ни холода, ни страха, ни морской болезни, которая так мучила его во время первого путешествия в Пойнт-Лукаут. - Вот мы и приехали, - бодро сообщил Джереми, сходя на берег и оглядываясь через плечо. Его напарник шел следом, волоча большую сумку с внушительным арсеналом и солидным запасом медикаментов. - И что мы тут забыли? – поинтересовался он, подходя ближе. - Да, я же обещал тебе рассказать, - парень улыбнулся, окидывая взглядом знакомый туманный пейзаж. – Знаешь, когда-то давно, когда мой отец еще был жив, он мне рассказывал о том, как сделать мир лучше. О том, что нужно помогать людям. Проявлять сострадание и милосердие. - И ты, конечно, его не слушал. - Ошибаешься, - проигнорировав саркастичный тон компаньона, ответил Джереми. – Я слушал его очень внимательно и верил каждому слову. Вот только… К тому времени, как я выкупил твой контракт, реальность внесла в эту концепцию жесткие коррективы. - И что же это значит? – напарник спросил, скорее, из вежливости, что было хорошо заметно по скучающим ноткам в его голосе. Но Джереми ничуть не смутился. - Я был в этих краях около года назад, - он указал в сторону набережной. – Чудесное местечко, живописные болота, гостеприимные местные жители. Проведя у них в гостях одну незабываемую ночь, я понял, что отец мне кое-что недоговаривал. Не рассказал всей правды о том, что мир можно попытаться сделать лучше двумя путями. Первый – помогать всем подряд и умереть героем. А второй – очистить мир от грязи… - …и умереть подонком. Джереми рассмеялся. - Я не собираюсь умирать, - сообщил он. – Пока еще никто не смог меня убить, хотя многие пытались. И ты не сможешь до тех пор, пока я являюсь владельцем твоего контракта. Как бы тебе ни хотелось обратного, я планирую выжить любой ценой. И знаешь, зачем мы приехали сюда? - Дай угадаю. Как обычно, убивать? - Угадал, - парень кивнул, и улыбка погасла на его лице. – И, возможно, нам придется здесь задержаться. Остановимся в заброшенном отеле, тут недалеко. - Задержаться? – напарник спохватился и зашагал следом за Джереми по скользким полусгнившим доскам старого причала. – Надолго? - На неделю. Может, две. Может, больше… Пока не закончим здесь все дела, - не оборачиваясь, ответил тот. - А не соскучишься по Столичной Пустоши? - Нет. Паренек остановился и подождал, пока компаньон нагонит его. - Не соскучусь, - заверил он. – Ведь Пустошь всегда со мной. У меня внутри.