Потеряли контроль

      Капрал Леви – страшный человек. Редко подчиненные испытывали на себе всю силу ярости своего командира, но те, кто прошел это, могли с уверенностью говорить, что теперь-то уж точно видели Ад. Самым жутким было то, что даже в минуты гнева Леви не менял выражения своего лица, которое по-прежнему оставалось холодным и отстраненным, не повышал голоса, который оставался таким же низким и чуть хрипловатым… но его глаза в эти мгновенья! В них словно разгорался неистовый пожар, и светло-серая радужка в мгновение становилась темной – почти черной. И тогда было ясно, как Божий День, что этот хрупкий на вид, спокойный, пусть и грубоватый человек действительно умеет убивать. Не гигантов. Людей. Его глаза в эти мгновенья сияли безумием.       И только один человек был страшнее капрала Леви. Капитан Эрвин. Только ему всегда каким-то чудом удавалось погасить это дьявольское пламя в глазах подчиненного, пока оно не уничтожило своей силой добрую половину вверенного командору отряда. Только он мог сдержать гнев Леви, устоять против него в поединке, подавить его пламя своим собственным…       Самого командора Эрвина в бешенстве, к счастью, не видел еще никто. За исключением капрала. И, по нелепой случайности, именно Леви удавалось удержать внутреннего зверя Эрвина взаперти. В дверях его комнаты или кабинета. Только они могли сдерживать друг друга от блуждающего поблизости безумия. И оба даже представить не могли, что произойдет, если они потеряют контроль одновременно. И даже не хотели представлять.       Но однажды Судьба предоставила им возможность узнать, каково это.       Пятьдесят седьмая экспедиция. Потери составили две трети от общего числа участников. Погибли друзья – ветераны отряда, с которыми они сражались не один год. И они погибли зря. И Леви, и Эрвин прекрасно понимали, что это их вина: не продумали, не предугадали, не предусмотрели, не предвидели и ничего не смогли противопоставить этим тварям. Да, это война, и жертвы неизбежны… но оба сегодня были на пределе, готовые вот-вот сорваться и ослабить контроль над теми, кого подсознательно сами боялись и держали в крепкой узде. Они вернулись в город в молчании. Вполголоса отвечали родным погибших, вполголоса переговаривались с уцелевшими и старались не смотреть им в глаза.       Но сил уже не оставалось. К счастью, поздний вечер заставил измотанных бойцов разбрестись по своим комнатам в казармах и оставить командора и капрала на просторной кухне одних за недопитым чаем, к которому оба еле притронулись. Оставшись наедине, мужчины сбросили с себя маски холодности и спокойствия, обнажив накопившуюся усталость и злость. Злость на себя, на гигантов, на оставшихся в живых, правительство, праздную толпу…       – Черт, Леви, где мы допустили ошибку? – Эрвин в гневе ударил по столу кулаком, не сдерживая более разрывающих его эмоций.       – Ты хочешь сказать, где Ты, Эрвин, допустил ошибку? Надо было сказать им все. Многие были бы живы, не прыгая на нее как мухи на оконную раму, - Леви отпил остывший чай, говоря это все так же спокойно, и его истинные чувства выдавал сейчас только взгляд. Если бы им могли жечь, казарма бы уже сгорела дотла.       – Заткнись, Леви! – один взмах рукой, и чашка с чаем летит в сторону, а напиток разливается по кристально-белой рубашке капрала. – Я знаю, что ошибся! Что делать дальше! – это даже не было вопросом. Просто хрипом загнанного в угол.       – Что делать? – Леви расстегивал грязную рубашку, сдирая ее с себя, словно она пропитана ядом. – Хоронить этих мальцов. И наших друзей. Запасаться маслом, идя на ковер к начальству, и ждать новых кошмаров. Рубаху мне сам стирать будешь! – и швырнул ее в лицо командиру.       Это словно стало командой: Эрвин, откинув кусок ткани в угол, бросился на капрала, пытаясь свалить на пол и ударить, но тот чудом увернулся и заехал командиру сапогом в живот. Эрвин задохнулся, но ненадолго. А капрал подпрыгнул, чтобы на сей раз сапог проехался по лицу, но капитан не стал ждать удара, а цепкими сильными руками перехватил лодыжку Леви, и тот с грохотом приложится головой об пол.       – Забыл, почему ты служишь в разведке? Забыл, почему ты служишь Мне? – капитан отпустил его ногу, и Леви попытался встать, и тут же получил сильный удар в грудь. Перед глазами заплясали звездочки, но он, откатившись в сторону, все-таки поднялся, опираясь о кухонный стол. – Ты проиграл мне, капрал. Я побил тебя, чертов оборванец!       – Этого не повторится!       Капитан, кажется, уже не соображал, что делает. Сейчас он был готов запинать насмерть того, кого не так давно называл другом, опорой и своей правой рукой. Леви был настроен не менее решительно. Им надо было выпустить пар, и другого способа мужчины не знали. Хорошо, что никто их не видел в этот момент: всегда собранный капитан сейчас был растрепан, тяжело дышал, а его всегда приятное приветливое лицо было изуродовано злобой. Леви напоминал дикого зверя – гибкого и опасного, готового перекусить тебе глотку или свернуть шею голыми руками. Уже не заботясь о порядке, он сплюнул кровь на пол, и тут его взгляд упал на обычный кухонный нож, воткнутый в масло. Один рывок - в его руках оружие, с которым он без зазрения совести кинулся на боевого товарища. Но Эрвин тоже был солдатом. Он увернулся, и Леви смог только ударить его в скулу свободной рукой, но, несмотря на силу удара, противник перехватил его правое запястье и с силой выкрутил его, заставив Леви зашипеть. Полученные в бою с гигантами ссадины и царапины опять начали кровить, и капитану отчего-то вдруг стало интересно, какова кровь холодного капрала на вкус. Он принюхался словно зверь, а Леви, воспользовавшись заминкой, постарался освободиться, рванув Эрвина на себя, но добился лишь того, что они оба рухнули на грязный пол кухни.       Капитан, ничего не соображая, прижимал Леви к полу, а тот инстинктивно ерзал под ним, пытаясь освободиться. Его немного бледная кожа казалась сейчас горячей, на ней выступали пятнами капли крови, что ранее так привлекла его, и вдобавок Эрвину в пылу драки удалось разбить капралу губы. До крови, разумеется. И, как хищник, следуя своим инстинктам, капитан наклонился и слизнул кровь с распухших губ Леви. Тот что-то зашипел, но Эрвину понравился этот вкус: слегка соленый, отдающий металлом и чем-то еще. Наверное, такова на вкус смерть…       Он, не сдерживаясь, припал к губам капрала снова, теперь уже кусая их, чтобы дотянуться до желанной влаги, понимая, что это возбуждает. Истерзав губы брюнета, все еще пытавшегося вырваться, он склонился к шее, на которой виднелась царапина. Он лизнул ее языком, и Леви вдруг дернулся под ним особенно сильно, простонав:       – Эр-вин…       Тот замер, словно выходя из транса, осознавая, что у него встал на своего друга, с которым они едва не поубивали друг друга, и тот, похоже, не в лучшем положении.       – Нам это нужно обоим, верно? – его вытащил из раздумий голос капрала, который стал еще более низким и более хриплым.       – Отпусти руки… – прошептал Леви затем, и Эрвин на автомате ослабил хватку, тут же ожидая рывка. Леви ведь все еще сжимал в руке нож. Но сталь со звоном ударилась об пол, а руки капрала обвили капитана за шею, обнимая и совсем не преследуя цели придушить.       – Сними ее, – прошептал Леви ему в ухо, мягко прикусывая его за мочку, не зная, как тот отреагирует на такие «атаки».       – Что? – от неожиданного ощущения Эрвин не сразу понимает, чего от него хотят.       – Рубаху снимай. Грязная, – но Эрвин снова тянется к его ранам, терзая и прикусывая царапины, ссадины и оставляя на теле капрала синяки-засосы. Тот все же содрал с него рубашку с тихим проклятьем и, не оставаясь в долгу, тоже начал терзать тело командира укусами и царапинами. Тот вновь опустил Леви на пол и, накрыв собой, спустился ниже. Изучил губами кубики пресса и наткнулся на преграду. Он расстегнул ремень брюк, попытался стащить их. С первого раза не вышло, и Леви приподнялся, помогая.       – Позаботься об этом сам! – приказал Эрвин. Именно приказал, а не попросил. А сам справлялся со своей одеждой, потому что в брюках было жарко и тесно. Оставшись без одежды, оба почувствовали еле уловимый намек на стеснение, но их агрессия никуда не пропала, как и возбуждение, о природе которого они сейчас не задумывались, как и о пристойности происходящего. Им надо было выпустить пар. И их последующий поцелуй был битвой, противостоянием, в котором каждый пытался одержать верх, сломать и подмять под себя. В обоих смыслах этого выражения. И Эрвин вновь оказался сверху, вновь спустившись к прессу Леви, на котором отпечатались следы от ремней УПМ и еле заметные кровоподтеки.       – У тебя и там есть царапины, боец? – прохрипел Эрвин, спускаясь к возбужденному члену капрала. Чего он хотел? Унизить, заставить просить… и доставить удовольствие, которого в их жизни и не было совсем.       – Только попробуй! Укусить… – прошипел Леви, еле сдерживаясь, чтобы не начать просить прикоснуться к себе или начать удовлетворять себя самому.       – Вот и попробую! – и Эрвин вобрал член Леви в рот, прикусывая головку зубами и проведя по ней кончиком языка так, что капрал задрожал всем телом, глухо застонав.       «Побежден!» - мелькнуло в мозгу капитана, и он принялся грубо ласкать плоть своего подчиненного, смешивая боль и удовольствие. Он то еле уловимо касался языком головки члена, до вбирал его в рот, прижимая зубами, при этом царапая бедра извивающегося под ним Леви, заставляя того пошло стонать. Наконец, он не выдержал и кончил, излившись себе на живот, а возбуждение Эрвина никуда не пропало. Он собрал пальцами сперму с живота брюнета и ввел пальцы в него, не встретив сопротивления. Им обоим нужно было выпустить пар, и способ уже не имел значения. Леви прав, им действительно это нужно. Он смазывал узкий проход, то и дело прикусывая губы Леви или его шею, а тот царапался и кусался в ответ, словно все еще хотел растерзать. Скоро терпение Эрвина подошло к концу: он приподнял Леви за бедра и подтянул на себя, но тот резко выпрямился, толкая капитана, и тот потерял равновесие:       – Какого хера, Леви! – и попытался подняться, чтобы снова его ударить, но не успел, потому что Леви оседлал его сверху и сам насадился на его большой член, предварительно смазав его собранными с живота остатками спермы, заставив Эрвина сдавленно ахнуть. А сам сжался на мгновение от боли и глухо застонал уже не от возбуждения. Эрвин, толкнувшись в него, крепко сдавил его запястья, отвлекая одной болью от другой, но Леви и не сопротивлялся.       – Не нежничай, я не баба! – выдохнул он, сам принимая Эрвина в себя полностью и начиная двигаться, задавая какой-то бешеный темп, который Эрвин надолго не выдержал и с рыком кончил, продолжая до боли сжимать руки Леви и кусая его за шею.       Леви сползает с него, такой же обессиленный, как и капитан, и они лежат на холодном полу и молчат, понемногу приходя в себя. Вместе с опустошением приходит и стыд, но даже на него уже нет сил.       – Какого черта, Леви? – только и выдыхает Эрвин, чувствуя, что не может пошевелиться.       – Мы просто потеряли контроль. Давай забудем, хорошо? – Леви со стоном поднимается, надевает брюки и идет в угол комнаты. Возвращается с рубашкой и вытирает следы крови и спермы с пола.       Завтра он еще до утреннего построения выдраит тут пол, не забыв перемотать бинтами запястья, скрывая алые синяки, а Эрвин уйдет на отчет к начальству. И, встретившись на выходе из комнат, они спокойно поприветствуют друг друга, благодаря Бога, что их никто не видел вчерашней ночью.       До следующей потери контроля…