Спасите, мафия!

«Если война причина зол, то мир будет их исцелением». (Марк Фабий Квинтилиан) POV Кати. И снова утро. Обычно я просыпаюсь бодрая и с надеждой на лучшее, но сегодня мне было откровенно фигово. И кто в этом виноват? Конечно же, я сама. Может, Хибари-сан и прав был вчера, явив миру невиданный ООСище собственной личности и поддержав меня, но я битый час не могла заснуть и думала над словами Мукурыча и о том, что сотворила. Было откровенно фигово, и, разлепив сонные глаза в половине пятого, я поняла, что никуда мое настроение ужасное не делось. Я быстренько приняла душ, напялила свой старенький джинсовый комбинезон и черную футболу с надписью «Мир — театр, а я — сломанная кукла», подаренную мне недавно Ленкой, и пошла на заклание. А точнее, извиняться. Спросите: «Какого фига ты прешься в четыре тридцать утра к явно сонному мужику, который тебя за это пришибет?» Вы будете правы, я идиотка. Проблема в том, что я настолько привыкла вставать в пять утра, что полчаса туда, полчаса сюда роли не играют, и я не воспринимаю это время как раннюю рань. Вот и ступила. Как сказала бы Ленка, спроецировалась и, поддавшись глупым эмоциям, отправилась навстречу злому року, в роли «рока» плотоядный Ананас, только вчера научившийся готовить котлеты. Я потопталась у двери с Павликом Морозовым и наконец, минуты через две, нерешительно постучала. А в ответ — тишина. Я постучала чуть громче — результат тот же. Я озадачилась и подумала, что Ананас уже свалил куда подальше, встав раньше меня, и на свою голову глянула на часы. Циферблат красноречивее любых слов сказал мне, что я идиотка. Четыре сорок пять… Я офанарелым взглядом воззрилась на портрет гражданина Морозова, а затем ломанулась куда подальше, вернее, к лестнице. И тут где-то за моей спиной распахнулась дверь и раздался шипящий приказ: — Стоять! О, вездесущие тараканы! О, великие труселя Тсуны в сердечко! О, накрахмаленные воротнички гимназисток девятнадцатого века!.. Спасите!!! Я застыла и обернулась… но тут меня пробрало на «хи-хи». Ананас, чей заспанный фейс поражал степенью озлобленности и раздражения, лишился своего ананаса… И это явно была не иллюзия — просто волосы его не были собраны в хвост, а падали на плечи и образовывали прическу под названием «я упала с самосвала, тормозила головой». Кстати, волосы у него до плеч, оказывается, но дико неровные — ступеньками. Видать, специально так подстрижены, чтоб ананас красивый получался. Подозреваю, что где-то за спиной должен был быть еще «хвост» до пояса, а точнее, просто длинная прядь, но мне было не до ее поисков — подавить бы ржач, потому как напялить сонный Фей без волшебной палочки успел лишь черную футболку и не менее черные треники, а потому, вытаптывая босыми пятками наш бордовый палас, сейчас приближался ко мне, явив миру картину «Вот так выглядят гениальные мафиози в быту». Он был настолько обычным, житейским и, что называется, «своим, родным», а не извечно беспредельно-пафосным, что меня от такого нетривиального зрелища пробивало на смех. И только одно мне не давало заржать — злющее выражение лица и взгляд, обещавший превратить меня в фарш и пустить на котлеты, благо я же ему вчера рецептик-то и дала, дура. А точнее, не Нострадамус. А еще точнее, идиотка, забывающая о времени. Я шумно сглотнула и пошлепала на заклание. Вернее, на встречу с «прекрасным» в трениках и без причесона. — Извини, то есть извините, — пробормотала я, подруливая к пышущему злобой сухофрукту. — Я забыла про время, просто… Договорить мне не дали — меня схватили за запястье, причем очень грубо и явно обещая кожному покрову скорое появление гематом, и поволокли в комнату местного Павлика Морозова. Затащив меня к себе в берлогу и захлопнув дверь, кстати, негромко, Ананас без ананаса с силищей толкнул меня на свою разобранную койку, куда я рухнула, не издав ни единого писка (не мышь таки, да). — Какого чёрта?! — возмутился он, складывая руки на груди и пыша злобой и яростью. — Прости, в смысле, простите, я поговорить хотела! — затараторила я, вставая. — Просто забыла, что на часах дикая рань. Ну олень я, пойду ягель щипать, извините… — Помолчи! — рявкнул Ананас и снова толкнул меня на койку, после чего навис на до мной, схватив за плечи и процедил: — Знаешь, я бы сейчас с удовольствием тебя отправил в мир своих иллюзий до тех пор, пока ты бы не свихнулась, и никакой «Граф» не смог бы предъявить мне претензию, потому что это никчемное тело было бы живо и продолжало функционировать! — он встряхнул меня за плечи, а я с ужасом смотрела ему в глаза и думала: неужели из-за того, что его разбудили, стоит устраивать такие истерики?.. — Я открыл тебе, потому что думал, что уж к кому-кому, а ко мне ты не заявилась бы, тем более в такую рань, если бы ничего ужасного, на твой взгляд, не случилось! А ты явилась просто «поболтать»? Что, хотела вот эту картину увидеть? — Мукуро потряс перед моим носом прядью своих волос и, снова схватив меня за плечи, с силой тряханул. — Посмеяться захотела?! — Дурак, что ли? — возмутилась я, доперев, что он злится не из-за того, что его разбудили, а из-за того, что увидели без «боевого раскраса». — О нет, скорее, наблюдательный идиот, зачем-то открывший дверь! — рявкнул он. — Я видел, что ты, когда обернулась, ухмылку еле подавила! Что он истерит-то? Прям как баба… Нормально он выглядит, как все люди спросонья, разве что прическа необычная, но что, мало парней с «каре», что ли? — Чего ты истеришь? — озвучила я свои мысли и попыталась отцепить его лапы от своих плеч. — Подумаешь, не причесан! Я признаю: чуть не засмеялась, — моська Фея аж перекосилась от злобы, но я поспешила договорить до конца: — но лишь потому, что очень уж зрелище необычное! Я привыкла, что у тебя всегда на голове иголки, а тут — ничего сверхъестественного. Вот чуть и не рассмеялась. Потому что ты обычным был, не извечно-пафосным, как всегда. Удивилась и чуть не засмеялась, не больше. Но не над тобой, а над необычностью твоего вида. И чего ты паникуешь-то? Ладно, Машка истерит всегда, когда ее с бигуди на башке застанешь, а ты-то чего в панику впадаешь? — Потому что я ненавижу, когда надо мной смеются, — процедил Мукуро, сверля меня возмущенным, но уже не жаждущим моей крови взглядом. Что-то мне как-то даже стыдно стало… Зря я так, он ведь и правда нормально выглядит, на мой взгляд, даже лучше, чем с этими вечными иголками и зашкаливающим эго… — Ну, прости, — пробормотала я, глядя ему в глаза. — Просто я и правда очень удивилась. Ты слишком необычно выглядишь. Но не смешно — именно необычно. Как обычный, нормальный человек, а не гениальный мафиози, мечтающий всех прибить. Если честно, мне кажется, тебе такая прическа идет, но это очень непривычно. Мукуро хмыкнул и отпустил меня. Взгляд его стал подозрительно мирным — злость ушла, ярость тоже, а возмущение сменилось раздражением и недовольством, но кокать меня и перемалывать в главный ингредиент для котлет он явно расхотел. — Ладно. Раз пришла, говори, что нужно, — позволило мне сонное Сиятельство произнести речь и, обойдя койку, забралось на нее с ногами, накрылось одеялом, видимо, решив спрятать от меня свои пятки и тренировочные штаны, и, умостырившись полусидя-полулежа у изголовья, воззрилось на меня со смесью пренебрежения и любопытства. Кажись, ему спросонья тяжело эмоции контролировать. Дожили… — Эм… — я замялась и, усевшись поудобнее на краешке койки ворчливого цуката, пробормотала: — Я пришла извиниться. — В четыре утра? — скептически выгнул бровь герр Ананасэ. — Извини, — окончательно стушевалась я, опустив взгляд и старательно пересчитывая складочки на белой простыне. — Ну и? — хмыкнул он. — Хотела — вперед. Извиняйся. Вопрос: за что? — За то, что так с тобой поступила, — поморщилась я, начиная теребить простыню лапками. — Я просто хотела помочь Франу. Очень волновалась за него, боялась, что ты ему что-то сделаешь. Но ведь тебе на запреты Тсуны было бы плевать: ты не считаешь его своим боссом, — Фей фыркнул. — Да и на уговоры ты бы начхал, кто бы ни просил, — он снова фыркнул, и я пробормотала: — Потому я и решила, что единственный способ — это доказать тебе, что и тебя могут обхитрить. Ведь если бы ты в честной игре в карты проиграл, ты бы мог начхать на нас, потому что это была лишь «глупая игра» и фортуна повернулась бы к тебе пятой точкой, не более. А вот в результате того, что получилось, ты вроде как и впрямь проиграл, потому что ты ведь иллюзионист, фокусник, и я видела: ты следил за Машиными руками. То есть, ты проиграл не фортуне, а ей. Потому я думала, что ты не тронешь Франа из чувства гордости. Мне казалось, ты бы просто попытался потом обыграть Машу, «восстановить справедливость» тем, что смог бы ее оставить в проигрыше. Но, если честно, я не думала, что тебя это так зацепит. Мне казалось, это лишь разожжет азарт, и ты потребуешь реванша, не более. Заинтересуешься, и всё. А ты обиделся и подумал, что тебя хотели унизить… Но этого не было! — последнюю фразу я произнесла, заставив себя посмотреть Мукуро в глаза. Я ведь говорила ему правду, всё было именно так, только мысль эта меня тогда пронзила буквально молниеносно — я не шла к ней долгими тернистыми путями, а обдумывала ее всего минут пять, и приняла решение слишком поспешно… Вот и подтверждается вновь поговорка: «Семь раз отмерь, один отрежь». — Ку-фу-фу, и я должен в это поверить? — протянул Мукуро, подперев щеку кулаком, а локоть поставив на согнутую в колене левую ногу. — Я должен поверить, что ты не хотела победы над врагом и его унижения? — А зачем? — устало спросила я, не отводя взгляд от его глаз. Повисла тишина. Нет, правда, зачем? Он что, считает, что главное — унизить противника? Судя по его «бою» с Хибари-саном, да. Но это же глупо! Как он может так думать? — Почему же ты решила извиниться, раз у тебя были такие «благородные» мотивы? — прервал наконец тишину Фей. — Потому что ты и впрямь обиделся, — пожала плечами я. — Я вчера только поняла, насколько сильно тебя это задело. Одно дело — нападки на Машу и меня, а другое — то, как ты сказал те слова. «Ты наивна! И не видишь, что мир прогнил насквозь и бороться с этой гнилью можно лишь такими же гнилыми способами — иначе не победить». Тебе самому больно было от своих слов, я видела. Точнее, от того, что ты веришь, будто они справедливы. Ты веришь, что тебя могли победить лишь «гнилым» способом, и тебе от этого больно, вернее, от того, что этот метод применили. Это снова доказало твою правоту, а значит, причинило боль. Повисла тишина. Мукуро, поджав губы, скрестил руки на груди и откинулся на подушку, стоявшую у изголовья, а ноги вытянул и скрестил в районе щиколоток. Он смотрел мне в глаза и искал подвох, но пардон, его там нет. Потому что я правду говорила — от начала и до конца. Наконец иллюзионист провел ладонью по лицу и, закрыв глаза, тряхнул головой. Что бы это значило? Когда он их снова распахнул, правый зрачок озарял иероглиф «один», но мне почему-то не стало жутко. Хочет погрузить в иллюзию — пусть. Я это заслужила. Но вместо того, чтобы натравить на меня иллюзорных змей или заставить верить, что я падаю, Мукуро протянул ко мне левую руку, и в ней вдруг появилась белая роза. Я опешила и, удивленно на нее воззрившись, спросила: — Это что? — Роза, — хмыкнул иллюзионист. — А что, не видно? — Зачем? — поморщившись, уточнила я. — Мир, — коротко бросил Фей. — В смысле? — не поняла я и воззрилась на него как на диво дивное, чудо чудное. Мукуро усмехнулся и заявил: — А ты, похоже, не много знаешь о мифах, да? Я пожала плечами, а он, опустив лапку с цветком, пояснил наконец: — Белая роза — символ смерти, загробного мира, воскресения из мертвых и перерождения. Изменения. В Ветхом Завете розовый куст — символ возродившегося к жизни человека. В индуизме Брахма, отдававший предпочтение лотосу, увидев розу, показанную ему Вишну, признал свою ошибку и вместе с ней первенство Вишну. Я хочу заключить с тобой не перемирие, а мир. Ты любопытное существо, мне интересно наблюдать за тобой. Я не понимаю тебя, не понимаю твоего отношения к жизни, но, скажем так, меня оно заинтересовало. Потому я не хочу больше враждовать. Мир? Он вновь протянул мне розу и воззрился на меня столь насторожено, что мне аж дурно стало. И не потому, что я от него подвоха ждала, а потому, что мне показалось, будто он не верит в то, что я приму его предложение. И, наверное, именно поэтому я и решила его принять. Всё-таки в его разноцветных, пугающих, холодных глазах было столько одиночества, что сказать «нет» я не смогла, хоть и понимала, что мне это еще может аукнуться. Я потянулась к розе, но вдруг вспомнила о его словах, сказанных моей сестре, и ее реакции. Я вздрогнула и пробормотала: — А как же Маша?.. — Да поговорю я с ней, — фыркнул он и протянул цветок ближе ко мне. Я улыбнулась, кивнула и взяла его, а потом спросила: — А если роза — символ смерти и воскрешения, — хитро прищурившись, вопросила я, — значит, она и твой символ, символ человека, познавшего все Шесть Путей? Фей хмыкнул и в моей левой руке возникла алая роза. — В какой-то мере, — заявил он, а я с удивлением разглядывала цветы, сложив их вместе. — А белая и красная роза — символ единства, союза. Ну что, отдашь мне красный цветок? Я пожала плечами и протянула Мукуро творение его больного разума, отливавшее багрянцем. — Мир — значит мир, — заявила я, а иллюзионист тиснул собственноручно созданный глюк. — Отлично, — кивнул он. — Ладно, я пойду, — вздохнула я и встала, но Мукуро резко нахмурился и сказал: — Цветок придется оставить. Это иллюзия. — Ну и что? Это лишь символ, мир-то заключен и никуда не денется, — улыбнулась я и положила розу на кровать. Иллюзионист положил рядом с моей, белой, свою, алую розу, и я рассмеялась: — Это прямо-таки союз Йорков и Ланкастеров! — Похоже, на этот раз война Белой и Алой розы не привела к победе одной из сторон, — поддержал меня Мукуро с ехидной ухмылочкой. — Ладно, пока! А такой вид тебе, кстати, очень даже идет. Ты в нем очень домашний и мирный, — улыбнулась я и, махнув лапкой, свалила в туман, не при Тумане Вонголы будет сказано… Оказалось, что я катастрофически опаздываю, а потому пришлось мчаться в коровник, как в пятую точку ужаленной. Рёхей уже закончил свою часть трудовых подвигов, и мне стоило немалых усилий заставить коров перестать жевать на время дойки: я тупо оттащила от них кормушки, что вызвало волну возмущения и мычания, но, к счастью, бунт был подавлен, слава Ланкастерам, то бишь мне. Кстати, в войне Белой и Алой розы победили как раз «красные», прям как в России (видать, алый и впрямь удачный цвет для революций), а учитывая, что Мукурище через себя перешагнул, чтоб мне, «тупой и непонятной», мир предложить, можно сказать, что вновь Ланкастеры, то бишь я, победили. А что? Мукуро сам меня красной розой снабдил, так что нечего жаловаться… Главное, у нас всё-таки мир. Но, думается мне, вредствовать он всё равно будет. Равно как и я — язвить. К тому же, несмотря ни на что, я всё равно жду от него подвоха и не удивлюсь, если эти грабли вновь зафиндилят по моей шишке, но это, как говорится, «уже совсем другая история» — главное, не начать ему доверять! Отбыв утреннюю трудовую повинность, я ломанулась готовить завтрак, и ко мне присоединился бодрый и как всегда довольный жизнью Ямамотыч. Быстренько сварганив шарлотку и кашу для работников, я укуренно начала ваять тамаго яки, а на кухню начал просачиваться голодный и сонный мафиозный народ. К счастью, Бельфегор претензии высказывать не стал: шарлотка, покрытая глазурью, показалась ему сносной пищей. Ну а Маша, подмигнув мне, поведала, что «миссия выполнена», и я поняла, что ей удалось всучить Франу штаны, причем этот самый Фран явно пошел с Манюней на контакт, потому что в глубине зеленых гляделок вспыхивали тени эмоций, когда он обращался к моей сеструндии. После завтрака я, начхав на посуду, догнала Маню, урулившую к себе в «кабинет», и с порога заявила: — Маш, у меня новости. Как обычно, два варианта. — Начни с хороших, — хмыкнула Манька, не отлипая от монитора, на котором вместо документов тут же появился пасьянс — они ее вообще успокаивают… — Ладно, — кивнула я и уселась на ее койку, а сеструндия даже не озаботилась тем, чтобы повернуться ко мне фейсом лица. — Крапивин хочет заключить с нами сделку, — с места в карьер ляпнула я, и Маня замерла… Раз, два, три, ёлочка, гори! — Чего?! — заорала Маша, подтверждая мои наблюдения о том, что ей на переваривание шоковой информации секунд по пять необходимо. — Повтори! Она резко обернулась, сияя счастьем и подозрительностью во взгляде одновременно, и я, пожав плечами, объяснила: — Вчера мы встретились с ним в парке. Он сказал, что если у нас и правда лошади лучше тех, что ему в этом году продал Шалин, сосредоточившийся на московских покупателях и подсунувший ему не самых выносливых лошадей, то он, проверив сей факт, не против поговорить о заключении с нами договора. — И ты хочешь сказать, что случайно встретила Крапивина в парке? — скептически выгнула бровь Маня. — А вот это и есть плохая новость, — поморщилась я, скрещивая руки на груди. — Ну и? — хмыкнула Маруся, закинув ногу на ногу. Кстати, она была в любимых серых брюках и белой блузе с длинным рукавом — опять мерзла… — О встрече с ним договорился Бьякуран, решивший сделать мне приятный сюрприз, — издалека начала я, а Маня резко начала мрачнеть. — Он хотел помочь и выяснил, что Крапивин перешел на сторону Шалина, потому что ему больше импонировало ведение дел с «сильной, жесткой личностью», при том, что услуги наши хозяйства оказывали одинаковые. После этого он, — я поморщилась и, наконец, пояснила: — взломал твой комп и, выяснив всё о состоянии дел на ферме, договорился с Крапивиным о встрече, заинтересовав его. — Во охамели! — возмутилась Маша, вскакивая. — Замки надо на комнаты вешать! Интервенты долбаные! А если бы он информацию использовал, чтоб нас подставить? Это хорошо, что он, похоже, с понятиями фраерок, но если бы… — Маш, опять, — поморщилась я, перебив сестру, а та, слегка растерявшись, махнула рукой и со вздохом сказала: — Ладно, и чего он хочет? Крапивин, в смысле. Простим уж этого альбиноса, фиг с ним. Помог-таки. — Угу, — кивнула я. — Только не расстраивайся, но нам еще и Мукуро помог. — Кто?! — рявкнула Маня подскакивая. Ну, этого я и ждала, сейчас начнется… Буду переводить. — Этот чунарь, — «pазиня», — которого я вылечила? — «обыграла». — Который, чтоб арапа заправить, — «не уплатить карточный долг», — кашпырить начал, — «скандалить», — и меня крамзать, — «оскорбить, унизить», — пытался? — Маш, он не для этого тебя так назвал, — вклинилась я, но Машка заорала, уперев руки в боки и отбивая ногой бешеный ритм: — Ша! — «молчать». — Шороху навел, — «скандал устроил», — чушонком прикинулся, — «обиженным человеком», — а теперь, чтоб хвостом накрыться, — «избежать ответственности», — решил леща кинуть? — «подхалимничать». — Фуций! — «Трус». — Хмырь болотный! — так, а вот это перебор! Она Мукуро «ничтожеством» назвала. — Маш, хватит! — рявкнула я и встала. — Во-первых, он и впрямь не знал верного значения того слова, во-вторых, он идиот с избытком пафоса, который не способен извиниться, потому и продолжал настаивать, а в-третьих, я тогда этого не поняла, но вчера до меня дошло, что этой игрой мы ему реально больно сделали, в душу плюнули. У него свои заморочки, нам непонятные, и ему реально больно и тошно было, но не от твоего выигрыша, а от того, как ты победила, и не в том дело, что ты круче него карты передергиваешь, просто он… — нет, ну не могу же я Маше сдать Мукуро, правильно? Придется обтекать углы. — Просто он очень болезненно воспринимает подобные вещи. Обман. Тут всё очень сложно, мы реально ему очень больно сделали. — И он мстил! — закатила глаза Маша, всплеснув руками. — Нет, думаю, он просто на автомате сделал то, что делал всегда — укусил в ответ. Его ударили — он ударил, и всё. Понимаешь? Маша поморщилась и, скрестив руки на груди, вопросила: — Зачем же он нам помочь решил? — Потому что он со мной в тот день пообщался и понял, что я не хотела на самом деле ему больно делать, — немного утрировала я. — Мы заключили перемирие, а когда пришли Бьякуран с Крапивиным, Мукуро решил помочь. Просто потому, что «друзьям надо помогать», понимаешь? — Ты его другом считаешь? — скептически выгнула бровь Маня. — Нет, — пожала плечами я. — Просто товарищем. Мир есть мир, и я его с ним заключила, но его «чудесных» душевных качеств это не отменяет, так что я всё равно жду подвоха. Наверное, чисто подсознательно. Я ему не верю, но я верю, что он хочет хотя бы попытаться с нами ужиться и не делать гадостей. Я хочу дать ему шанс. Повисла тишина. Машка сверлила взглядом пол, а я — ее, настроение у нас обеих бултыхалось на самом дне и с отметки «всё слишком фигово, чтобы хоть когда-нибудь улучшиться» подниматься упорно не желало. Наконец, Маня тяжело вздохнула и, подойдя ко мне, положила ладони мне на плечи и тихо сказала: — Ты слишком добрая, Кать. Слишком. Ты веришь людям, обманываешься в них и снова пытаешься поверить. Наверное, зря, потому что тебе слишком часто причиняют боль, но не мне тебя судить. Если хочешь дать ему второй шанс, давай. Я не стану. Он для меня — персона нон грата. Ты сама знаешь, почему, — я кивнула, а Маня опять начала расходиться и, уперев руки в боки, гневно заявила: — Если ему и надо было «укусить в ответ», можно адекватно было это сделать! Так что если он еще раз вякнет что-то подобное, вылетит с фермы в один момент! И не смей ему готовить! Не фиг было хвостом шевелить! — «делать нечто неположенное, нарушать воровские традиции, провоцировать конфликт, оскорблять вышестоящего» — что она конкретно в виду имела, я не знаю… — Хао! — «я всё сказала». — Ладно, ладно, — примирительно улыбнулась я. — Я поняла. Будет всё сам делать. Я вообще-то и не собиралась ему готовить, так что успокойся. Хорошо? — Угу, — кивнула Маша и крепко меня обняла. — Добрячка ты, Кать, а зря. — Сама знаю, что зря, — тяжко вздохнула я, тоже обнимая сестру. Пару секунд мы постояли, размышляя о том, чем мне моя «доброта» и доверчивость еще аукнутся, а затем Маня от меня отлепилась и, усевшись в кресло, вопросила, переходя к более насущным делам: — И чего Крапивин хочет? — Ну, он хочет, чтобы мы позволили ему прислать инспекторов и сделать оценку наших лошадей, — пожала плечами я, усаживаясь обратно на кровать с серебристым покрывалом. — Точнее, Мукуро ему сказал, что мы позволим только треть производителей осмотреть и половину выставленных на продажу жеребят, но он согласился. — Да ладно? — скептически выгнула бровь Маня. — Этот мистер Пафос согласился на такие невыгодные условия? А вдруг мы ему самых лучших покажем, а потом подсунем тех, кто не такой выносливый? — Ну, Мукуро сказал, что мы покажем не лучшую треть, да и потом, мы же всегда позволяем покупателям самим выбирать лошадей, так что его это устроило. Плюс, он вообще странный — говорит, что та надменная манера общения, в которой Мукуро вел переговоры, ему понравилась. — Странно, — опешила Маша. — Бьякуран подтвердил, — развела руками я. — Сказал, что «Антон-кун» не переваривает мягких компаньонов. — Кто? — переспросила Маня и расхохоталась, стуча ладонями по подлокотникам кресла. — «Антон-кун»?! Да ладно! — Его так Бьякуран называет, — присоединилась я к смеху сеструндии. — Ага. А еще как там можно извратиться? — Клава-сама, Вася-доно и Евграф Романович-кун, ежели последнему лет пять, — хихикнув, заявила я, а Маню вновь унесло в дикий хохот, потому как, помнится, я ей недавно поясняла, что эти суффиксы значили, и она, кажись, их запомнила. — Жесть, — проржавшись, пробормотала она, вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони. — И не говори, — хмыкнула я. — Ну да ладно. Короче, жди звонка Крапивина: он сегодня звякнет и будет договариваться о кандидатурах экспертов. Настаивай на тех, которых мы знаем. — Не тупая, понимаю, — поморщилась Маня, а я была вынуждена ее добить: — Но Крапивин может захотеть вести переговоры либо с Мукуро, либо с Бьякураном: он считает, что ты слишком мягкая. — Я?! — офанарело переспросила Маня, воззрившись на меня, аки Олимпийский чемпион в спринтерском забеге на секундомер, говорящий, что он стометровку за пять минут пробежал. — Угу, — кивнула я и встала. — Мне аж любопытно, как этот гадкий Дикобраз с Крапивиным общался, раз я ему мягкой в сравнении с этой мерзостью показалась, — протянула Маня, чем-то сейчас напоминая Франа, наверное, тоном сказанного. — Ну, он был довольно резким, но не хамил, — пожала плечами я и дополнила: — И кстати, если Крапивин что-то ляпнет про то, что Дикобраз якобы «мой парень» — не удивляйся, он ему так представился, чтобы тот не начал выпендриваться, что у Мукуро нет прав на ведение переговоров. — Да ну на фиг! — возмутилась Маня. — А не охамел ли он? — Что поделать? — развела руками я. — Но мне как-то пофиг. Подумаешь, кто что вякнул? — Это точно, — хмыкнула Маша. — Всё, больше сюрпризов нет? — Да вроде нет, — пожала плечами я и тут вспомнила о тех пятерых гопниках, что на меня напали. — А, чуть не забыла. Помнишь я говорила, что на нас с Савада-саном семеро наркоманов напали? — Ну? — Маня тут же нахмурилась и поджала губы. — Я имя одного из них узнала. Иван Семёнович Коряшин, девятнадцать лет, — пояснила я. — Откуда? — вскинула бровь Маня. — Пятеро из них на меня снова напали, вчера, — поморщившись, призналась я. — Но Мукуро мне помог, а потом их заглючило. Вот я и тиснула у одного из них паспорт. Причем герр Дикобраз сказал, что они явно прежде убивали. — Ясно, — пробормотала Маша, в голове которой явно шли бои за решение извечного вопроса: «Что делать?» Наконец она кивнула и заявила: — Разберемся. Ментам сообщим. Но тебя впутывать не будем, не стоит. — Это хорошо, — кивнула я и осторожно спросила: — Маш, а ты уверена, что стоит… — Стоит, стоит, — отмахнулась она. — Отношения-то у меня с нашими хорошие! Не волнуйся! — Ладно, как скажешь, — сдалась я и, подняв лапки кверху, поспешила оставить сестру одну, а выходя улыбнулась и тихо сказала: — Спасибо, Маш. — Пожалуйста, — хмыкнула сестра, и я поспешила вниз — готовить обед.

***

POV Маши. Помаявшись дурью минут, эдак, пять после того, как Катюха свалила в туман, я потянулась и, подумав, что Катька — пацифистка, которая от этого страдает, а значит, дура, но дура мною любимая, запела во всю глотку: — Расцветали яблони за домом Пудрил мозг Катюхе Дикобраз. А она, дружившая с «обломом», Продолжала верить всем на раз! Завершив процесс пытки стен своим отнюдь не тихим гласом, я зевнула и поперлась на улицу. Побродив минут десять по территории фермы, я решила проверить левады. Мне в голову пришла интересная мысль, до этого ее обходившая стороной, поскольку я старалась про Дикобраза не думать: «Откуда этот гадик со странным вкусом знает слово „шестерить”, и что он вообще за личность?» А посему, раз возник вопрос, я решила получить ответ. Ну а у кого искать ответ о подчиненных, кроме как у босса? Потому я решила топать к Саваде-сану: он босс, вот пусть и поясняет мне, чего ждать Катюхе от этой пакости. Путь до левад был не близок, но я решила пройтись пешочком, надеясь, что Крапивин допрет, что звонить надо не на стационарный телефон, а на мобильный: нам вообще на домашний почти никто не звонил, поскольку мы редко бывали в стенах нашей хатки, и все об этом знали. По дороге я узрела сиятельного енота без полосок, как всегда напялившего куртку, который общался с сорокалетним мужиком, по комплекции напоминавшим шкаф. Причем этот самый «шкаф» явно оправдывался и боялся карликового Принца, который был ниже меня и тощий, аки спичка, но, что самое удивительное, стилетов в его руках не было и пугала в его внешности лишь ухмылка полного шизика, который в любой момент без объявления о нападении может пустить собеседника на колбасу, а потом зевнет и скажет: «Какой скучный день!» А еще пугала его аура — кровожадная, беспощадная и явно говорившая о решительности и полном безразличии ее обладателя к жертвам… Нет, мне всё-таки и впрямь кажется, что он убивал… А, мысли, прочь! А то у меня истерика начнется, а это чревато! Пнув лишние мысли из башки, я проперлась мимо маньяка и его жертвы и пошлепала дальше. Гадать, как сиятельная мерзость добилась ужаса в глазах допрашиваемого, не хотелось… Небо было пасмурным и предвещало дождь, облака толпились на нем, аки бабы у прилавка советского магазина, перед тем как на него выкинут детские колготки, и я со всех ног поспешила к левадам: быть окропленной водичкой мне не светило. В башке не менее кучно и в не менее озлобленном настроении толпились мысли, и я всеми силами пыталась выстроить их в стройные шеренги, но получалось откровенно фигово: злость и воспоминания об оскорблении активно мешали сему благому начинанию. Кое-как добравшись до пункта назначения и раз двадцать пнув по дороге ни в чем неповинную травку, я узрела Саваду-сана, активно гонявшего мощного жеребца. Вау, а он быстрый… Тсуна-сан, в смысле, а не жеребец, про того-то и так всё ясно. Его прихвостень с «Беломориной» итальянского производства, которой, к счастью, сейчас не наблюдалось, носился неподалеку, гоняя еще одного коника. Причем, что интересно, носились они во чистом поле, а не в левадах, хотя всего неделю активно работали с лошадьми. Точно, видать, способные парнишки… Я подрулила к Тсуна-сану и издалека еще заорала: — Эй, Савада-сан! Поговорить бы! Гони коника в левады! Тсуна-сан не ответил, видать, его просветили о том, что лучше рядом с лошадьми не орать, и погнал жеребца, куда послали. Что интересно, его верный последователь с недовольной харей поступил так же, и я вскоре имела сомнительное счастье лицезреть рядом с собой босса этих интервентов в сопровождении его главного прихлебателя. Мы отошли от забора и выперлись во чисто поле, после чего я, поморщившись, сказала, намекая на то, что курильщику стоит свалить куда подальше: — Поговорить бы надо, Савада-сан. — Говори, — хмыкнул Гокудера, явно не понимавший намеков, и я съязвила: — Мне с твоим боссом надо поговорить, а не с тобой. Или что, боишься, что я у тебя его уведу? Мальчик-гей, типа? Тсуна-сан ни с того ни с сего схватил помощничка за запястья, увешанные напульсниками, и мне показалось, что в руках у того что-то мелькнуло, что-то серое, но я не поняла, что — Савада-сан загородил обзор своей хилой тушкой и затараторил: — Гокудера, не стоит, она извинится, она не то имела в виду! — Чегой-то я извиняться должна? — вскинула бровь я. — Он хоть понимает, как его поведение со стороны выглядит? — Джудайме! — возопил униженный и оскорбленный. — Почему я должен это терпеть?! — Гокудера, нам не нужны ссоры, давай просто… Но босс был перебит подчиненным: — Она на Мукуро имела право наорать и лишить его готовой пищи за оскорбление, а я на нее — не имею?! Что-то мне как-то нехорошо… И правда, чего я его оскорбила-то? Чисто из-за собственного откровенно фигового настроения. Не права, ой, не права… А когда я не права, я признаю свои ошибки. — Извини, — искренне и спокойно, а не с оревом, сказала я, обращаясь к курильщику. — Правда извини, не подумав ляпнула. Тсуна-сан обернулся и удивленно на меня воззрился, а Гокудера замер с видом: «Да ладно? Россия стала чемпион мира по футболу, хоккею и пляжному баскетболу?» — Нет, правда извини, — повторила я со вздохом. — Ступила. Просто поведение у тебя странное, вот я и съязвила по обыкновению. Не подумала. — Ладно, — хмыкнул парень убирая руки за спину. — Женщины! Что с вас взять? — Не в поле дело, а в моем тупом характере, — тяжко вдохнула я и обратилась к отпустившему подчиненного и «повернувшегося ко мне всем передом, а к Гокудере — задом» домику бабы Яги по имени «Тсуна». — Ну что, поговорим? — Хорошо, но при Гокудере, — кивнул Савада-сан. — Ладно, — пожала плечами я. Накосячила — выпендриваться права не имею. — Что вы можете сказать о Рокудо Мукуро? Он вроде как с Катькой мир заключил, но я за нее волнуюсь. Да, я привыкла сразу переходить к делу безо всяких обиняков, и это, похоже, курильщику понравилось, а вот его босса заставило несколько растеряться, потому как первый усмехнулся, а второй уставился в траву, явно подыскивая слова. — Боишься, что он подставит твою сестру? — наконец уничтожил тишину Гокудера. — Да, — кивнула я. — Потому и спрашиваю: чего от него ждать? А кто, кроме его босса, сможет на этот вопрос ответить? — Проблема в том, — со вздохом пояснил Тсуна-сан, подняв-таки на меня глаза, — что Мукуро не признает меня боссом и помогает лишь тогда, когда ему это выгодно. Он очень скрытный человек, от которого все мы всегда ждем подвоха. Правда, пока не дождались, а ведь уже пять лет на одной стороне, но всё же мы не расслабляемся. — Ясно, — протянула я. — То есть он как бомба замедленного действия. Может рвануть в любую минуту, но таймера не видно. А обезвредить возможно? — Попытайся, — хмыкнул парень с пунктиком на шовинизме. — Его можно обезвредить лишь путем подрыва. — Уничтожение не выход, к сожалению. Он же с Катькой мир заключил, — поморщилась я. — Тогда ничем не можем помочь, — ухмыльнулся парень-дымовая-завеса. — Не думаю, что Мукуро причинит вред Кате-сан, — вклинился в разговор Тсуна-сан. — Если он решил заключить перемирие, значит, он на ее стороне. Ямамото рассказал нам, что он ее вчера спас и помог с деловым партнером, — я поморщилась, — не думаю, что он, учитывая, что помощь окружающим ему не свойственна, если это не в его интересах, стал бы ей помогать, не будь ему нужны хорошие с ней отношения. — Вопрос, зачем они ему нужны, — фыркнула я, уперев руки в бока и начиная постукивать ногой по травушке-муравушке несчастненькой. — Нам тоже хотелось бы это знать, — пробормотал Тсуна-сан и добавил: — Но не волнуйся! Ямамото всё время рядом с Катей-сан, да и Дино тоже, так что, если что, они сумеют ее защитить. — Ты приказал? — вскинула бровь я недоверчиво. Не тот человек Савада-сан, чтоб приказы отдавать. — Нет, — пожал плечами Тсуна-сан немного смущенно. — Мы пришли к этому решению все вместе, а Ямамото и Дино сами сказали, что хотят помочь Кате-сан. Думаешь, я плохой босс, раз не могу отдавать приказы?.. Опять начинается! Сколько ж можно-то? Я подошла к ковырявшему носком башмака многострадальную траву Тсуне-сану, растерянно на нее взиравшему, и, положив лапку ему на плечо, сказала как всегда то, что думала: — Наоборот. Босс, который отдает приказы, с которыми его подчиненные не согласны и ведут к их озлоблению — фиговый босс. А вот человек, у которого с помощниками полное взаимопонимание и доверие, да еще и мысли в одну сторону текут — хороший босс, потому как смог подобрать в помощники единомышленников, смог поладить с ними, смог на протяжении многих лет день за днем доказывать им, что в него стоит верить, и что он достоин своего звания. Вывод делай сам. Савада-сан на меня удивленно воззрился, равно как и его последователь, а я, похлопав вечно смущающегося босса по плечу, отошла на свое место и вопросила: — А откуда этот упырь знает слово «шестерить»? — Не знаю, — пожал плечами Тсуна-сан. — Он нам не сказал. — Редиска, — поморщилась я. — Что, прости? — не понял босс. — Нехороший человек он, говорю, — хмыкнув, пояснила я. — Ладно, спасибо за помощь. Кстати, классно вы, парни, уже с лошадьми обращаетесь! Права была Катька, вы способные ученики. — Да нет, просто… — смутился Тсуна-сан, а я, перебив его, фыркнула: — Савада-сан, будь проще. Если тебя хотят похвалить, тебя хвалят. Прими с благодарностью и, не зазнаваясь, сделай вывод о том, что ты на верном пути! Всё, покеда, спасибо за инфу! — Постой, — ни с того, ни с сего обратился ко мне парень, лишившийся папиросы, спасибо лошадям. — Чего? — озадачилась я и замерла, сделав всего шаг в сторону. — Думаю, Джудайме уже готов к выгулу лошади подальше от левад, но он сомневается. Как человек, — он поморщился, но продолжил: — разбирающийся в лошадях, что скажешь? Я почесала кончик носа и, кивнув своим мыслям, ответила: — Так ничего сказать не могу. Савада-сан, можешь провести прямо сейчас коня от левад вон до того дерева? — я указала на одиноко растущую вдалеке липу. — Тогда сделаю вывод. — Хорошо, — кивнул Тсуна-сан и ушел к левадам, послав Гокудере взгляд, содержавший немой вопрос, интерпретируемый мной как: «Ну на фига?!..» Мы с курякой отошли с пути коняги, и я, уперев руки в боки, замерла справа от этого фанатика. — Ты и правда веришь в Джудайме? — нехотя спросил тот, глядя, как Тсуна-сан уверенно и спокойно выгоняет жеребца во чисто поле. — Конечно, — хмыкнула я. — Я вообще страдаю речевым недержанием, как говорится, так что в девяноста процентах случаев говорю то, что думаю. — А оставшиеся десять? — хмуро вопросил Гокудера. Ути, недоверчивый какой! Молодец… — А эти случаи вас не касаются, — пожала плечами я. — Так же, как не касаются никого на ферме. Это лишь для тех, с кем я играю в карты. — Ты ведь шулер? — фыркнул он, а я поморщилась. — Не люблю это слово! — ответила я курильщику, глядя за бегущим справа от рыжего коня Савадой-саном. — Я исполнитель. То есть катала, знающий все приемы игры в карты, понимаешь? — Что-то вроде элиты? — снова фыркнул Хаято. — Да я бы не сказала. Просто хорошо в этом разбираюсь. Но слово «шулер» не люблю — не звучит. Мне «катала» нравится больше. — Ясно, — протянул Гокудера и заявил: — Интересно, сидела ли ты, но босс сказал, что спрашивать невежливо. — Прав твой босс, — усмехнулась я, скрещивая руки на груди. — Я бы тоже поинтересовалась, что такое «Джудайме», но, чую, за этим всем тайна скрыта какая-то, так что не буду. Не хочу вас в неловкое положение ставить, когда и врать неохота, и правду говорить не вариант. Впрочем, думаю, вы что-то вроде мафиозного клана, хотя как в клане могут быть и японцы, и итальянцы, не понимаю. — Чего только в жизни ни бывает, — глубокомысленно изрек Гокудера. — Это точно, — ухмыльнулась я. — И инопланетяне летают, и снежные люди бродят… Только не ржи! — я воззрилась на курильщика, а он недоверчиво у меня вопросил: — Ты веришь в инопланетян? — Сама видела! — фыркнула я, начиная долбить ногой несчастную почву. Эх, зачем я ему это говорю? Заржет ведь, стопудово! — Еще в детстве. А потом недавно, около года назад, видела светящуюся точку в небе. И не смей мне говорить, что я псих! Инопланетяне существуют! В глазах парниши появился странный огонек. К чему бы?.. — А в НЗЖ ты веришь? — ни с того ни с сего вопросил он с фанатским блеском в гляделках. — Во что? — озадачилась я. — Неопознанное Загадочное Животное! — поморщившись, пояснил курильщик. Да ладно! Он тоже верит в снежного человека и прочие необычности?! — Конечно! — возопила я и разулыбалась. — А ты тоже в них веришь? — Да! — кивнул Гокудера с улыбкой от уха до уха, и я протянула ему руку. — Надо пожать руки, братюня! Мне никто никогда не верил, что я видела НЛО! — Расскажешь, как это было? — вопросил Гокудера и, вместо того, чтобы пожать мне руку, изобразил знак «мир». — Давай как я, это приветствие НЗЖ! — Откуда знаешь? — подозрительно спросила я и сделала требуемый знак. — Общался с одной, — ухмыльнулся Хаято и ткнул в кончики моих пальцев, сложенных в знак «мир», то бишь римскую цифру «пять», своими. — Расскажешь? — вопросила я тоном «скажешь „нет” — пущу на холодец». — А то! — ухмыльнулся Гокудера и показал мне знак «класс». Думаете: «Что за бред»? А ни фига не бред! Просто когда мы с сестрами были еще маленькие, над лесом постоянно летали светящиеся шарики. Ленка тогда говорила, что это феи, а я как-то, когда мне восемь было, узрела огромный шар, больше похожий на летающую тарелку, который висел над лесом минуты три. После этого никаких происшествий не было долгое время, но Ленка увлеклась мистикой, потому что хотела понять, куда исчезли «феи», а я поверила в НЛО. Ну а год назад, после смерти родителей, я снова видела огромный шар, и снова над лесом, так что мой начавший проявляться скепсис был уничтожен на корню, и я вновь поверила в инопланетян. Да и вообще в разные непонятности, вроде йети, Лохнесского чудовища и прочей нечисти. — Ну как? — раздался крик от дерева, и мы с Хаято синхронно обернулись. О, блин! А про Джудайме-то мы и забыли… — Пардон, Савада-сан, — проорала я стоявшему между конем и древом Тсуне-сану. — Я отвлеклась! Гони обратно, всё равно надо его в левады отвести. И извини, я больше не отвлекусь! Биг-босс со склонностью к самокопанию с тяжким вздохом ломанулся обратно к левадам, а я, не отводя от него взгляд, спросила у Гокудеры: — Ну что, расскажешь вечерком? Я собралась после ужина пойти прогуляться с пирогами наперевес, которые Катюха испечь обещается. Присоединишься? — Ага, — кивнул Хаято, ставший подозрительно мирным. — Удивительно, что такая, как ты, верит в НЗЖ! — Это какая «такая»? — озадачилась я. — Ну… Неженственная, — почесав тыковку, озвучил очевидную истину Гокудера, а я засмеялась и, хлопнув его по спине, заявила: — Что есть, то есть! И мне это удобно. Ну а верю, потому как с детства странные явления наблюдала. Мы все верим: и я, и Катька, и Ленка, и Игорь с семьей. — Значит, вечером нам будет, о чем поговорить, — хмыкнул любитель «Беломорканала» и его производных. — А то, — усмехнулась я. Повисла тишина. Я следила за тем, как Тсуна-сан ловко загоняет коня в леваду, и думала о том, что они и правда смышленые парнишки. Гокудера явно обращался с лошадьми не хуже, так что можно было им обоим разрешить работать «в поле», но из-за скепсиса Савады-сана по отношению к себе надо было сделать на него скидку и пока поставить их в пару, а там — будем наблюдать, может, и один работать сможет. Жеребец был заперт в леваде, а Тсуна-сан бодрым шагом и с напряженной улыбочкой пошлепал к нам. И чего он так парится из-за этого? — Джудайме, это было здорово! — проорал куряка мне на ухо. Я потерла вышеозначенный орган слуха и, когда звон в башке утих, рявкнула еще громче, хоть биг-босс и был уже недалеко: — Ага, было круто, Савада-сан! — Спасибо, — улыбнулся тот и, почесав затылок, вопросил: — И что скажешь? — Скажу, что ты можешь и один работать, но тебе неуютно будет, так что бери свою итальянскую «Правую руку» под локоток, и вперед — вдвоем выгуливать коней. — «Правую руку»? — озадачился не друживший с логикой Джудайме. — Откуда ты знаешь? — Так по вам видно, — хмыкнула я. — За идиотку-то меня не держите. Всё, я почапала. До обеда, граждане уголовнички мафиозной направленности! Ежели вы всё ж таки просто сбежали из дурки, пардон. Но это вряд ли, так что — пока! Я пошлепала назад к дому, а за спиной у меня послышался явно довольный голос Хаято: — «Правая рука» значит, да? Чегой-то он? Я всё-таки ошиблась насчет «мафии»? Или он не «Правая рука» Савады-сана? Или я угадала, но он сам считает, что недостоин этого звания или же должен стать лучше? Склоняюсь к последней версии, ну да ладно, спрашивать не стану. Меньше знаешь — крепче спишь! А дождик, кстати, начал накрапывать… Бегом, в укрытие! К крыше, койке и компу! За мафию, за НЛО, за дружбу народов! Ура-а!