Спасите, мафия!

«Искупление очищает душу. И тогда покой нисходит на душу». (Рафаэль Сабатини) POV Маши. Прошлым вечером мы с Хаято отлично пообщались, и оказалось, что не такой уж он и придурок — мозги у него явно имелись, а когда ему было надо, и он не старался сразить всех и вся своим хамством и наглостью, он мог быть «своим в доску», и мы с ним славно провели время. Если точнее, съели кучу пирогов, он рассказал мне о том, как в его школу в Японии перевелась девушка НЗЖ Шитт П, за которой он наблюдал долгое время и которая явно была пришельцем, а я поведала ему о том, как видела НЛО, и что Ленка называла явление в виде светящихся шариков феями, после чего мы решили вместе сходить к руинам, потому что Гокудера, как и все мы, решил, что те шарики были связаны именно с ними. Вернулись домой мы как раз к отбою, и я поскакала спать, а утром встала в отличнейшем настроении и с ощущением того, что сегодня будет удачный день. Утро прошло как обычно, обед — тоже, разве что ни Ленка, ни Его Высочество королевская наглость не явились, а Дикобраз, пока готовил котлеты, удостоился пары советов от Катюхи. Пацифистка, блин… После обеда я решила помочь Катьке и взять на себя ее обязанности по дойке коров и подкорму кроликов, чтобы она за это время начала убираться, но меня, бредущую в комнату сестры, чтобы сообщить ей эту шикарную новость, перехватил наш венценосный гениальный остолоп. — У Принца сообщение, — заявил он, подруливая ко мне. — Какое? — вскинула бровь я, глядя на раскачивавшегося с пятки на мысок и закинувшего руки за голову Принца. — Лена не сможет сейчас работать, потому что спит. Она перенервничала из-за чуть не свалившегося на нее куска шифера, и Принц, спасший Принцессу, проводил ее отдохнуть. Я опешила. Как так?! Ленка чуть не… Я подлетела к Бельфегору и в ужасе затараторила, вцепившись в ворот его куртки: — Как она?! Не поранилась?! С ней всё в порядке?! — Спокойно, — ухмыльнулся Бельфегор, отцепляя мои руки. — С ней всё нормально, я успел вовремя. Небольшая царапина на шее и ушиб затылочной зоны головы, не больше! — Спасибо, — пробормотала я, никак не ожидавшая помощи от этого параноика. — Не за что, — ухмыльнулся Принц. — Я лишь сделал то, что хотел. Я нахмурилась и осторожно спросила: — А Лена… Она не делала ничего странного? — Например? — уточнил господин Чешир, пряча руки в карманы. — Ну… Может, она сказала что-то странное? — попыталась выкрутится я. — Или рассмеялась? — Ничего необычного я не увидел, — хмыкнул он. Фух… Слава тебе, валенок! А я уж испугалась… Он явно не врет — ложь я за километр чую, значит, Ленка и впрямь не вела себя необычно, если только ее припадок не показался бы этому шизику обыденностью. — Еще раз спасибо, — улыбнулась я. — Конечно, — кивнул он. — Но до вечера не мешайте ей. Пусть спит. — Да, пусть отдохнет, — согласилась я с этой пакостью, давящей ехидную лыбу. — Хорошо, что ты предупредил. Она тебя попросила? — Нет, инициатива Принца! — пояснил Бельфегор и, шишишикая, свалил куда подальше, а точнее, к лестнице. Я поняла, что моя помощь Катюхе накрылась медным тазом, и, чтобы не нервировать ее лишний раз, отправилась заниматься курами и индоутками вместо нашей пострадавшей от шиферопада. Что интересно, ко мне подрулил Рёхей, кажись, так нашего перебинтованного экстремала зовут, и вопросил: — А где Лена-сан? Она обычно занимается птицами. — Она приболела, — пожала плечами я, — и решила отдохнуть. Думаю, скоро прочухается, не волнуйся, брателло. — А, ясно, — улыбнулся он и, сверкнув глазами, сжал кулаки и заявил: — Она должна экстремально поправиться! Тогда за нее не будут волноваться ни птицы, ни ты, ни Катя-сан! Ради семьи надо быть здоровым! Пардон, Рёхей-сан, а куры, типа, тоже ее семья по твоей логике? Ну да ладно. Главное, его настрой! Мне он очень нравится! Сама такого же придерживаюсь. — А то, — хмыкнула я, засыпая индоуткам в кормушку корм, пардон за тавтологию. — Она боец, как и все мы, так что скоро оклемается. И явит миру свою пофигистичную физиономию, которую мы с Катькой будем очень ждать! — Помощь и поддержку семьи нельзя переоценить, — улыбнулся боксер, сияя удивительно целыми для представителя его «профессии» зубами. — Если семья помогает и дарит поддержку, хочется драться до победного! — Это точно, — кивнула я. — А когда побеждаешь, спешишь поделиться с родными вкусом победы и отдаешь им радость. — А они принимают ее и дают экстремальный заряд позитива для новых побед! — Прям порочный круг, — рассмеялась я. — Но так и есть. А у тебя тоже есть сестры или братья? — У меня есть сестра, Киоко, — разоткровенничался боксер, довольно улыбаясь. — Я ее обожаю. Но она недавно вышла замуж и уехала в другой город… — он заметно пригорюнился, но договорил: — Я по ней скучаю и часто навещаю! Надеюсь, когда я вернусь, она обрадуется и не грохнется в обморок! — Конечно обрадуется, — хмыкнула я. — Учитывая, как ты ее любишь, приезду такого брата не обрадоваться грешно. А в обморок… Ну, ежели у нее твои гены, фиг она в него ляпнется. — Она куда чувствительней меня, — рассмеялся Рёхей, почесав затылок. — Я для нее и впрямь слишком экстремален, и она всегда очень за меня переживает. А я даю ей поводы, — снова пригорюнился он. — Но я стараюсь не волновать ее лишний раз, и лишь когда очень серьезно получаю по шее, рассказываю, что всё же получил. Да и то стараюсь не посвящать в подробности. — Врать нехорошо, — хмыкнула я, подумав: «Чья бы мычала». — Иногда ложь во спасение — единственный выход, — совсем уж опечалился он. Даже руки опустил, а взглядом впился в землю. — Она очень ранимая и очень бы переживала, если бы узнала правду. Потому я ей рассказываю небылицы, чтобы она лишний раз не беспокоилась. Нет, правда, если я выжил, чего трепать ей нервы рассказами о том, что произошло? Я же в норме. — А был бы не в норме, рассказать бы уже не смог, — фыркнула я. — Да, конечно, — кивнул он. — Но… Я не хочу волновать тех, кто мне дорог. Если я и становлюсь причиной для переживаний, то хотя бы стараюсь оградить от излишних треволнений. — А может, эти волнения пошли бы лишь на пользу? — вскинула бровь я, заливая в корыто воду. — Вот, предположим, приходит Киоко, не дай Бог, домой с фингалом и говорит, что упала. А ты чувствуешь, что это ложь. Что лучше было бы? Если бы она правду сказала или… — Если бы я узнал, что ее кто-то ударил, — перебил меня Рёхей на огромной громкости, сжав руки в кулаки, — я тут же сделал бы из него отбивную! Да, потому лучше бы она сказала правду — я защитил бы ее! Но она-то не сможет мне помочь, зачем же ее волновать? — А затем, что так ты сможешь ее успокоить! — фыркнула я. — Представь, как она беспокоится, думая: «Что же произошло на самом деле?» — и теряясь в догадках! Плюс, она сможет поддержать, а это немаловажно. Даже если бы у тебя не было возможности навалять тому, кто ударил бы твою сестру, например, он уехал бы в другую страну, ты бы мог ее подбодрить, сказать, как за нее переживаешь. Нельзя недооценивать помощь слов! — Но слова не защитят. — Кто знает? Да и кулаки не всегда могут защитить. На секунду мне показалось, что мир осветила белая вспышка, а затем я моргнула и обнаружила, что боксер стоит с совершенно ошарашенной харей и в непонятках смотрит на меня. — Что не так? — озадачилась я. Когда это он успел даже позу сменить, не то что выражение хари лица?.. — Нет, ничего, — пробормотал он и попятился. — Передавай привет Лене-сан, а мне надо найти босса! С этими словами он бегом ломанулся в сторону левад, а я подумала, что что-то тут не чисто и вернулась к индоуткам и их сараю. Не мое это дело, что там за фигня с боксером приключилась, в конце-то концов: у меня своих забот выше крыши. В голову настойчиво долбилась мысль, что не всё так просто, и у Ленки вполне мог случиться приступ, а она бы попросила Принца ничего нам не сообщать из тех же соображений, что привел Рёхей. Я сама когда-то ими руководствовалась, а Ленка так и вообще всегда старалась нас с Катькой ото всего оградить, ну, или не знаю, чего она добиться этим хотела, но молчала всю жизнь как партизанка о своих проблемах, так что не удивлюсь, если Бельфегор меня обдурил: думаю, наш сельский гений — отменный лжец! Хотя это было бы ой как печально… Но если Ленка не хочет говорить, я ее заставлять не буду, потому как она к этому вопросу всегда относилась очень болезненно, и это единственное, во что мне и впрямь не стоит лезть. Помню я наш последний скандал на эту тему, когда я ляпнула, что ей стоит к врачу сходить, хотя лучше б меня кирпич, ну, или шифер по башке шарахнул, и я его забыла, такой вынос мозга она мне устроила… Ну да ладно, это всё фигня. Память мне нужна, чтобы избежать ошибок прошлого. Эк меня на философию пробило, прям жуть… Вернемся лучше к нашим баранам, то бишь индоуткам! Сказано — сделано. Я продолжила уборку, затем ломанулась в курятник, а вскоре вернулась домой. На ужин Ленка не спустилась, и я поведала Катюхе о том, что мне рассказал наш шишишикающий Чешир, но Катя, тут же у него спросившая: «Она не говорила ничего необычного?» — получила тот же ответ, что и я, и мы, переглянувшись, пришли к молчаливому выводу, что даже если Сиятельство нам сиятельно солгало, лезть мы в это не станем, просто будем наблюдать за сестрой, и если дело зайдет слишком далеко, вмешаемся. Фран, кстати, мое напряжение заметил, а потому после ужина зарулил ко мне в комнату, предварительно едва слышно постучавшись, и вопросил: — Что не так? Я, естественно, рассказала ему о той тайне века, что мне выдал Бельфегор, но у моего другана это вызвало несколько иную реакцию, нежели у нас с Катькой. — А ты уверена, что шифер упал «сам»? — протянул любитель лягух, усаживаясь на край моей койки. — В смысле? — озадачилась я. — Думаешь, ее хотели?.. Мысль о том, что на Ленку могло было быть совершено покушение, вогнала меня в дикое состояние. Хотелось рвать и метать, немедля найти ту мерзость, что на мою сестру посмела руку поднять, но одновременно с тем хотелось обнять Лену, прижать и никогда не отпускать. Я противоречивая натура, но это не дает мне впасть в крайность — о да, я во всем плюсы найду, даже в своей непоследовательности… — Кто знает, — протянул Фран. — Может, поговоришь с очевидцами? — Для начала надо с самой Ленкой поговорить, — поморщилась я, умостыриваясь в кресле. — А то мало ли… — А что такого «мало ли» может произойти? — вопросил проницательный Фран, и я, поморщившись, пробормотала: — Не моя тайна… Так что всего не могу сказать, извини, — фокусник едва заметно кивнул, а я пояснила: — У Ленки небольшие проблемы с психикой. Нет, у нее нет ничего жуткого и кошмарного, но есть некоторые отклонения, понимаешь? — Не очень ясно, но понимаю, — протянул мой понятливый друг, и я, улыбнувшись, кивнула. — Спасибо. — Пока не за что, — пожал плечами парень. — Я могу спросить Бэл-сэмпая, не проявила ли твоя сестра признаков психического расстройства, но не думаю, что он признается. — Не стоит, — поморщилась я. — Во-первых, он может опять в тебя свои железки понавтыкать, аки иголки в игольницу, а во-вторых, если Ленка его просила не говорить ничего, значит, она не хочет, чтобы мы вмешивались. Спрошу у нее самой, не было ли припадков, а если скажет нет — значит, нет. Просто буду за ней приглядывать. — Ты хорошая сестра, когда не проявляешь начальственную натуру, — сделал мне комплимент мой друган. — Спасибо, — усмехнулась я, начиная раскручиваться в кресле. — Но вот насчет того, не было ли это покушением, я ее всё-таки расспрошу подробно. Только ты у чеширского пафосного недоразумения этого не спрашивай. Есть возможность обойтись без его показаний, так что не хочу, чтобы ты подставлялся. Ты ведь всё равно, как обычно, не окажешь сопротивления… — Ладно, — протянул Фран, фактически подтвердив мои слова о том, что Бельфегору ака Принц-маньяк он противодействовать не станет. Жаль… Ну да ничего, мы еще к этому придем, надеюсь. — Тогда пойду гляну, не проснулась ли она, — со вздохом сказала я и оторвала афедрон от трона. — Фран, только… — Я никому не скажу, — перебил меня этот балбес, и я фыркнула: — Я не о том. Я и не думала, что ты ляпнешь кому, — он чуть удивленно на меня воззрился, и я пояснила: — Если бы ты меня не перебил, то услышал бы фразу целиком. Конкретнее: «Фран, только не задавай вопросов Бельфегору о произошедшем». Договорились? — Я уже подтвердил это, — протянул он. — Нет, ты подтвердил, что не спросишь о том, не было ли у нее припадка и не было ли это все спланированным нападением, а я вообще не хочу, чтобы ты эту тему поднимал. Боюсь, этому параноику может весь его укур в голову стукнуть, так что лучше не стоит, ладно? — Ладно, — кивнул парень и, встав, пошел к выходу. — Эй, Фран, — окликнула я его, и парень замер в дверях. — Спасибо. Он оглянулся и пристально посмотрел мне в глаза, а затем кивнул, и в его глазах я прочитала ответ. «Пожалуйста, и не волнуйся — я не стану нарываться». Я улыбнулась, а Фран ушел. На меня же навалились тяжкие мысли, и я почувствовала, что замерзаю. Выудив из шкафа свой броник против холодов, то бишь серый пиджак, я быстренько его напялила и, распихав по карманам метательные ножи, благо, карманы были глубокие, пошлепала к Ленке. Катюха уже мялась у ее дверей с подносом, на котором красовалась любимая Ленкина молочная рисовая каша, японский омлет и чашка какао, что заставило меня засмеяться и получить «в награду» возмущенный Катюхин взгляд. — Ой, — пробормотала я, поняв, что могла запросто разбудить Ленусика. — Ну, ладно, мы всё равно пришли ее будить, так что всё к лучшему! Да, я выкрутилась, и что? Катька закатила глаза с мученическим видом, а я постучала, и мы вместе вломились к Ленке. Она мирно лежала, свернувшись в клубочек и укрывшись покрывалом, и сопела в две дырочки, но, как оказалось, совершенно не спала, потому как глаза ее были открыты и хмуро глазели на дверь, то бишь на нас Катькой. — Ну что, болезная, как ты? — вопросила я, подруливая к сестре. — Мы тут слышали, что на тебя чуть шифер не свалился — колись, как дело было. — А вы откуда знаете? — зевнув, вопросила Ленка. Кажись, она в норме, что странно — обычно, если у нее случается припадок, она впадает в глубочайшую депрессию и ходит по дому, аки приведение, тормозит по-страшному, а на все вопросы ответы у нее столь пессимистичны, что аж выть охота. — Ну, мне сказал полосатый псих, — хмыкнула я, усаживаясь в кресло, и тут в меня полетела подушка. Я ее перехватила, спасибо инстинктам, и ошарашено воззрилась на пышущую возмущением Ленку. — Ты чего?! — офанарело возопила я. — Бельфегор не псих, — процедила она, вставая. — Обзывай, как хочешь. Но он не псих. Я опешила. Что случилось-то? Он ей, конечно, спас жизнь, но почему она так реагирует? Глобальный афиг отразился не только на моей роже лица, но и на Катькиной, и она осторожно спросила у нашей сеструхи: — Лена, всё нормально? Ты же, вроде, говорила, что ненавидишь Бельфегора… — Так и было, — пожала плечами Ленка, усаживаясь обратно и снова приходя в состояние «я мирный атом, пока на меня не начнут воздействовать». — Но сегодня я изменила мнение о нем. Не потому, что он меня спас. Потому что я его поняла. — Поняла? — озадачилась Катюха. — В чем? — поддержала ее удивление я. — Во многом, — пространно заявила Ленка и забралась под одеяло. — В любом случае, что он сказал-то? — Что на тебя упал кусок шифера, — пожав плечами, пояснила я и, подъехав к сестре на кресле, положила ей на колени подушку. — Больше он ничего не сказал. Ну, только что спас тебя. — Ясно, — протянула Ленка. — Он кое-что скрыл. — Что именно? — напряглась я, а Ленусик, умостырив постельную принадлежность, возвращенную мной к родным пенатам, пояснила: — Он спас меня, а потом выяснил, что четверым из наших работников нас «заказали». Шалин, — меня как током шибануло. Вот же гадина… — Но вы не переживайте: Бельфегор разобрался с тем, кто кинул на меня кусок шифера. Он больше ничего не сделает. — А остальные трое? — возмутилась я, давно уже подскочившая и уперевшая руки в боки. — Надо срочно выяснить, кто это был и… — Стоп, истерика, — поморщилась Ленка и вновь зевнула. — Я когда просыпалась примерно после обеда, Бельфегор был еще здесь — читал мою книгу по оккультизму. Он сказал, что пообщается с оставшимися тремя гражданами, и нам не придется даже увольнять их. Знаете, после того, как он «пообщался» с тем, кто на меня шифер сбросил, — Ленка как-то странно усмехнулась, и я поежилась. Я! Что это еще за ухмылочка такая… злющая? — не думаю, что он снова решит встать на путь метателя шифера и прочих строительных принадлежностей. Также, думаю, будет и с другими. — Что ж он с ним сделал-то? — пробормотала я, а Катюха, побледнев, начала крутить в руках поднос. — Ну… — задумчиво протянула Ленка, глядя в потолок. — Он метал стилеты. Раны оставались совсем неглубокие, но такие как раз самые болезненные. Плюс он нанес ему порезы, которые вызвали обильное кровотечение. Так что ему было и жутко, и больно. — Вот балбес! — возмутилась я, складывая руки на груди и начиная отбивать безумный ритм ногой. Спокойно, Маша, сохраняй адекватность, сохраняй… — А если он в суд подаст? — Не-а, — беззаботно отмахнулась Ленка. — Ты просто не представляешь, что это было за зрелище. Он реально демон. Может, и не демон, конечно, но похож точно. Наши трусливые работнички чуть не поумирали со страху и жались друг к другу, но даже убежать не пытались, потому что ноги не слушались. А Бельфегор… Он был как Арес и Аид в одном. Абсолютное воплощение разрушения. Сама Смерть, — на последних словах глаза Ленки странно блеснули, а улыбка стала печальной, и я поежилась. Довел этот параноик мою спокойную сестру до состояния, когда в ней садюга проснулся… Кошмар! Что за жизнь такая, а?! — Лен, у тебя не было приступа? — осторожно спросила Катя, прерывая мои размышления. — А по мне не видно? — усмехнулась Ленка, переведя на Катьку взгляд и спасая тем самым от него потолок. — Ну, ты слишком бодрая для этого, — пробормотала Катюха, озвучивая мои мысли. Прям телепат, ёлки-палки… — но в то же время мне кажется, что так на тебя могло повлиять нахождение рядом Бельфегора. — Когда кажется, креститься надо, — съязвила моя хамская сеструха, а я, фыркнув, заявила: — Тоже верно. Ладно, если ты в норме, держи ужин, а мы пошли. Посуду потом сама оттащишь? — Да я заберу, — улыбнулась Катька и поставила поднос на колени Ленусика. Эх, эта ее вечная добросердечность… Нет, я не против: Ленка нам сестра всё-таки, как не помочь? Но вот по отношению ко всем подряд такое ее поведение подбешивает. — Спасибо, — улыбнулась Ленка краешками губ и начала хомячить хавчик. Я повздыхала и потопала к себе: настроение было на нуле. Допрос рабочих сам собой отменился, но я всё равно никак не могла отделаться от волнения за сестер, да и Принц этот доморощенный удивлял. С фига ли он помог Ленуське? И с фига ли он так за нее заступился? То, что наши работнички промолчали, меня не удивило — они у нас вообще «жалкие травоядные», как сказала бы Катька, но вот то, что сэр Бельфегор Каваллини отомстил за мою сестру, да еще и так жестоко, меня пугало. С чего он это сделал? Может, он не такой плохой, каким кажется? Да нет, вряд ли. Он же явный псих. А может, это опять всё было по принципу «Принцу скучно»? Вариант. Но тогда Ленка явно расстроится, потому что, мне кажется, она к нему привязалась и считает другом, а ведь у нее никогда в жизни не было друзей, да и привязанностей тоже — она всегда была одиночкой. Так что, если он ее предаст, она, боюсь, отойти уже не сможет, а это меня вгоняет даже в большую депру чем то, что Катюха скорефанилась с этим мерзким Дикобразом симпатичной наружности и гнилой «внутренности», пардон за мой французский! Помаявшись минут пять брожением от одной стены до другой, я ломанулась к Франу — рассказать, что всё прояснилось. Пару раз пнув дверь, я, не говоря ни слова, ворвалась в комнату. Парень сидел на кровати, как обычно обняв колени руками, но явно только что на нее взгромоздился, и я, плюхнувшись рядом с ним, сразу задала главный вопрос: — Фран, я тебя очень прошу, скажи мне правду. Бельфегор способен предать? — Не знаю, — протянул парень, глядя на полотно Шишкина «Лес перед грозой». Что ж он его так гипнотизировать-то любит? Вроде там нет ничего необычного… Светлая поляна да темнеющее небо… — У него не было тех, кого он мог бы предать — ему никто не доверял. В бою мы полагались на него. Он ведь Гений. Ты видела его ножи. Но в жизни он всегда был одиночкой и близко никого не подпускал. Я тяжко вздохнула, словно воз везла, и пересказала парню всё, что произошло у Ленки. Нет, я не трепло, но Франу я доверяю. Он не из болтливых, это точно, а сейчас мне помочь может только он, и нет, я не использую его — мне просто нужен совет. — Как думаешь, зачем он помог? — покончив с ролью древнеримского оратора, вопросила я. — Не знаю, — чуть озадачено протянул парень, воззрившись на меня. Ого, а вот и Франовы эмоции! Я бы порадовалась, если бы так не паниковала… — Он никогда не помогал никому, если это было не во время боя или не приносило пользы ему самому. Он очень эгоистичный Принц, что наталкивает на мысль о том, что он всё же не фальшивка. — Печально это, — пробормотала я. — И что думаешь? Он подставит Ленку? — Вполне возможно, — пожал плечами Фран, но тут же заявил: — Но только если она ему безразлична, и он просто играет. Если он помог не потому, что ему было скучно, не думаю, что он ее подставит. — А такое возможно? — фыркнула я скептически. — Я с ним знаком давно, — неопределенно заявил фокусник, вогнав меня в окончательные непонятки, — он со мной — куда меньше. Тот Бэл-сэмпай, которого знаю я, не предал бы товарища. Способен ли на это тот, кого знаешь ты, неизвестно. — Ты мне мозг уничтожил, — возмутилась я, всплеснув руками. — Что за на фиг? У твоего Принца что, раздвоение личности?! — Нет, до этого он пока не дошел, — хмыкнул Фран. — И он не мой Принц — он вообще… — Тогда всё, мой мозг умер, похороните его под плинтусом, — заявила я, перебив ехидное заявление парниши, и рухнула на его койку. — Мне лень, — протянул он и подполз к изголовью кровати, на которой развалилась наглая я. — Лентяй. — Не такой, как та, что каждый вечер оккупирует мою кровать. — А тебе жалко? — Нет, я вообще непритязательный. Мы замолчали, а я, сверля потолок взглядом, думала: спросить или не стоит? Уверенность моя в моей правоте была уже безгранична, так что от подтверждения ее я бы в транс не впала, а за сестер я боялась — за их сохранность и здоровье, а потому всё же осторожно спросила: — Фран, если можешь, и… Я не побегу в полицию, но скажи, Бельфегор убивал людей? Повисла напряженная тишина. Лицо Франа застыло, словно посмертная маска, и только в глубоких зеленых глазах читалась боль, а затем он тихо спросил: — Убийство… это так страшно? Это нельзя… простить? И вот тут мне стало совсем фигово. Я поняла. Поднявшись, я осторожно взяла парня за руки и начала мягко гладить ледяные ладони пальцами, а затем тихо сказала: — Смотря ради чего человек убивал. Батюшки говорят, что если человек убивает на войне, это допустимо. А еще я думаю, что ради защиты родных и друзей, ради самозащиты… да даже просто ради защиты человека, попавшего в беду, убить можно. А вот убийств ради наживы или развлечения я не понимаю. Не понимаю маньяков, хоть и знаю, что они больны, не понимаю тех, кто готов прибить любого ради ста рублей. Но ты ведь не такой, Фран. — Не знаю, — пробормотал он, упорно глядя на картину Шишкина. Предгрозовое небо странно контрастировало с залитой лучами солнца поляной, и я вдруг поняла, почему он так любил это полотно. Просто оно такое же, как и он сам: внешнее спокойствие и мрак, ужас и боль, выжигающие душу дотла, внутри… — Учитель нашел меня, когда мне было семь. Взял к себе. Учил пользоваться… его оружием, — я вздрогнула. Неужели это та гадина сделала из Франа того, кем он являлся — человеком, убившим в себе эмоции и отгородившимся от мира ради того, чтобы ему не плюнули в душу?.. — Он учил меня убивать и говорил, что это допустимо ради цели. Но у меня не было цели — я просто существовал рядом с ним, потому что мне больше некуда было идти. Я не мог вернуться домой, я не мог уйти — от таких, как учитель, не уходят. Я к нему немного привязался, потому что он обо мне заботился, но в то же время я его немного ненавидел, потому что он… В общем, я не мог уйти и не хотел. А потом он велел мне идти к тем, кто был с фальшивым Принцем, и я остался с ними. И там мне пригодились навыки, вбитые в меня учителем. Но я не знаю, ради чего я убивал. Я не задумывался об этом. Мне приказывали — я выполнял. И всё. — Вы… — я знала, что голос у меня дрожал, но ничего поделать не могла. — Вы ведь мафия, да? Фран коротко кивнул, а я прижала его к себе за плечи и пробормотала: — Фран, но если у тебя не было корыстного мотива, и ты не хотел причинить кому-то боль, то тебя можно простить. Потому что… Это как война. Я знаю, о чем ты говоришь: когда между группировками начинаются разборки — это… это Ад на земле, они убивают зачастую без разбора, если действуют беспредельщики. Потому адекватным группам приходится огрызаться. Но… это тоже война. Только не за мир на Родине, а за мир в преступном сообществе. Если оно будет расколото, произойдет непоправимое — улицы в крови утонут. Власть должна быть неизменной, а бунты необходимо подавлять. Без преступности современный мир невозможен, мне ли этого не знать? И я с этим согласна. Но… я также понимаю, что среди преступников зачастую порядка даже больше, чем среди «мирных» граждан — иерархия не позволяет устраивать беспредел. А потому тем, кто его устраивает, каюк. Это и впрямь война за мир, только если ты не убивал невиновных, — последние слова я произнесла шепотом, а Фран кивнул, услышав их. — Я убивал только тех, кто угрожал спокойствию семьи и стабильности в мире мафии. — Ну вот! — слабо улыбнулась я и потерла плечи парня. — Видишь? Значит, тебя можно простить, как человека, убивавшего на войне врагов! — Но мне всё равно было больно, — прошептал он. — Тогда, в детстве. А потом стало всё равно. И только очень глубоко в душе всё равно всякий раз болит что-то… — Сама душа болит, — со вздохом сказала я. — И это главное, что отличает тебя от тех, кого простить нельзя. Ты раскаиваешься. Знаешь, как говорят: «Покайся и, возможно, получишь прощение». Ты раскаиваешься — вот что это за боль. Твоя душа болит за твоих жертв. А значит, ты убиваешь, но можешь быть прощен. Снова воцарилась тишина, а я прижимала к себе Франа со спины и осторожно гладила его левое плечо. Он закрыл глаза, а я думала о том, что он и впрямь должен себя простить. Потому что виноват в том, что лишал жизни других, но у него была на то причина, хоть он ее, возможно, и не осознавал. И причина эта — отсутствие выбора и попытка всё же принести мир в мафию. Ведь он не убивал невиновных… — Прости себя, Фран, — прошептала я этому сильному, но безумно несчастному человеку, которого лишили детства. — Прости. Я не имею права, наверное, но я тебя прощаю. И ты себя прости. Фран вздрогнул и, отстранившись, посмотрел на меня со смесью неверия, удивления и радости, а затем переспросил: — Прощаешь? — Конечно, — кивнула я, и тут случилось нечто. Уголки губ Франа дрогнули и явили миру слабое подобие улыбки. Робкой, несмелой, наивной и на удивление чистой. Я улыбнулась в ответ — широко и открыто, а парень вдруг сам обнял меня за шею и положил голову мне на плечо. — Чуть-чуть, — пробормотал он. — Сколько угодно, — улыбнулась я и осторожно его обняла. Вновь звуки замерли, растворяясь в воздухе, но на этот раз тишина была простой и понятной, а не напряженной, и я поняла: Фран отпускал свою боль, прощая себя. Я улыбалась и тихонько гладила парня по спине, а он прижимался ко мне так, словно я была единственным в мире человеком, способным его понять, и явно не хотел отстраняться. Но хлопок двери где-то неподалеку и крик: «Врой, где этот мусор!» — заставили Франа вздрогнуть и отползти от меня, а я, поморщившись спросила незнамо у кого, возможно даже, у полотна Шишкина — не зря же Фран на него всегда смотрит так, словно там ответ на все вопросы есть: — Ну почему этот рупор вечно всё портит?! — Патлатый капитан любит практиковаться в криках. Еще в сражениях, но в криках — куда больше. Я фыркнула и осторожно спросила: — Фран, мне кажется или ты всё же не из семьи Савады? Слишком он мягкотелый, чтобы отдавать приказы… — Я из его семьи, — перебил меня Фран. — Вроде как. Но наша организация существует отдельно. Мы отряд элитных убийц, являющийся частью семьи Савады, но «с самоуправлением». Наш босс… Его здесь нет. Босс-лентяй, проигравший ребенку, не явился. — Почему? — опешила я. — Кто знает, — пожал плечами Фран, и я поняла, что он и впрямь не в курсе. — Видать, он еще маньячнее шизанутого Королька, — хмыкнула я. — Да, но и сильнее тоже. Наверное, — заявил Фран с видом «мне начхать, но я бы не отказался глянуть на спарринг». — Хех, а рупор с мечиком? — Он должен был стать боссом нашего отряда, но не стал, отдав место Боссу-идиоту. Он признал, что Занзас сильнее, и поклялся сделать его боссом всей семьи вместо Савады. Но не смог. — Хм, тогда «босс-лентяй, проигравший ребенку» — значит, что этот самый босс продул Саваде, причем давно? — выдвинула я невшизенно странную теорию. Впрочем, учитывая, что он и впрямь очень способный, а за друзей готов порвать любого… — Да, ему, — протянул Фран, а я опешила. Я, конечно, этого ожидала, но подробности меня убили: — Савада победил Занзаса, когда ему было пятнадцать. И Босса-параноика это всегда бесило больше всего на свете, чем я и пользовался, дразня его. — И он тебя не пытался убить? — опешила я. — Меня не так просто убить, — хитро прищурился парень, а я удивленно вопросила: — Почему же ты позволяешь Бельфегору метать в тебя стилеты?! — Потому что он меня точно не убьет, а остальное… — он замялся, а потом явно сказал не то, что собирался сначала, а озвучил истину: — не так важно. Главное, жив, а боль — это терпимо. — Мазохист, — поморщилась я. — Думаешь? — протянул он. — Нет, но со стороны так выглядит, — фыркнула я и добавила: — А ты не мазохист, но ты неправ, считая, что в тебя и впрямь можно втыкать железки. Ты не должен им ничего, Фран! Ни Принцу-недомерку, ни Боссу без стыда и совести. — Бэл-сэмпай тебя бы превратил в дикобраза за такие слова, — хитро протянул Фран. — О нет, быть Дикобразом привилегия твоего «учителя», — фыркнула я. — Так что меня бы превратили в кактус. — О пользе Лягушки. Очередной, — глубокомысленно изрек парень, закатив глаза так, словно пытался рассмотреть своего родного Лягуха. — О да, когда в нее врезаются ножи, не так больно, как когда они впиваются в спину. Проблема в том, что они вообще не должны тебя задевать. — Кто знает, — протянул Фран, вновь печально воззрившись на картину, отражавшую его жизнь. — Ты не расплатишься своей болью за смерть убитых тобой, — поморщилась я, и Фран едва заметно вздрогнул. — Ты вообще не должен платить за это. Это твой грех, и он должен быть с тобой до тех пор, пока ты его не искупишь, но искупление и плата — вещи разные. Платят за картошку на базаре, а вину искупают, причем благими поступками, а не собственными мучениями. — Думаешь? — едва слышно спросил парень. — Знаю, — улыбнулась я и получила в ответ робкую улыбку и взгляд, полный благодарности и тепла. Но меня терзал еще один вопрос, и я поспешила его задать: — Фран, скажи, ты ведь себя Лягушонком все время называл из-за Бельфегора? Почему ты не хотел называть себя местоимением «я»? Он тебе это внушил, как и то, что ты должен носить Лягушку на голове? — Не совсем, — тихо ответил парень, снова мрачнея. — Просто Бэл-сэмпай ненавидел воспоминания о будущем и то, как я ему язвил. И знал, что когда мы встретимся, я начну изводить его. Потому, когда я пришел в их отряд, он решил, что не позволит мне над собой издеваться, и это превратилось для него в игру «кто кого сильнее заденет». Чем больше я общался с Принцем, тем больше язвил, потому что это моя привычка, тем больше Бэл-сэмпай злился, и тем больше я понимал, что Лягушонком быть не так… — Больно? — закончила я за него и поймала едва различимый кивок. — Он тебя сильно доставал, да? — еще один кивок. — Так сильно, что ты решил стать Лягушкой, которую можно мучить, и она ничего не почувствует?.. Фран кивнул в третий раз, а мне стало так тяжело и гадко на душе, что просто выть хотелось. Но вместо этого я просто сжала ладонь фокусника и тихо сказала: — Запомни: ты никому ничего не должен. И прятаться от нападок Принца — тоже. Потому что ты не должен платить ни болью, ни унижениями, и можешь ответить на них. Тебе ведь было больно от его поступков, и ты скрылся за маской, которая давала лишь видимость покоя и облегчения, как на этой картине, — я кивнула на полотно Шишкина, а Фран вздрогнул, покосился на картину и вновь впился в мои глаза полным надежды и сомнения взглядом. — Но в душе ты продолжал страдать, именно потому и стремился отгородиться от мира любым способом и обезличить самого себя. Но всё это не нужно. Потому что, если накопить в душе столько эмоций, что они выльются наружу ураганом, это уничтожит тебя, а если периодически позволять грозе пройти по миру, солнце сумеет засиять и в глубине твоей души. Потому что за грозой всегда приходит радуга. А за ураганом может прийти конец света. Фран немного помолчал, а затем кивнул и чуть заметно, одними лишь краешками губ улыбнулся. Я потрепала его по плечу, ловя полный благодарности и тоски взгляд, и, подмигнув парню, сказала: — Не куксись, Фран. Всё у тебя будет хорошо. Ты поймаешь свой свет. — Возможно, — пробормотал он, и я, кивнув, встала. — Пойду я? — осторожно спросила я. — Или побыть с тобой? — Нет, иди, — покачал головой фокусник. — Мне надо подумать. О многом. — Надеюсь, ты придешь к тем же выводам, что и я, — улыбнулась я и направилась к двери. — Я тоже надеюсь, — послышалось у меня за спиной, и я, обернувшись, поймала улыбку Франа. Подарив ему улыбку в ответ, я ушла к себе. Думать. О том, как можно было превращать ребенка в убийцу, как можно было доводить человека до такого состояния, что он спрятался от мира в непроницаемую раковину, и о том, насколько же сильный человек стал моим другом — ведь он вынес всё, что выпало на его долю, не только не сломавшись, но и сохранив душу светлой и абсолютно чистой… Настоящей.