Спасите, мафия!

«Трудности порождают в человеке способности, необходимые для их преодоления». (Уэнделл Филлипс) POV Кати. Доехали до фермы мы с Хибари-саном в абсолютной тишине, и, добравшись до конюшен, я с толикой разочарования лишилась теплой подпорки для спины в виде молчаливого спутника. Я спрыгнула на землю следом за ним, и ни с того ни с сего вопросила, неожиданно для главы всея мафиозных спецслужб, да и для самой себя, если честно, тоже: — Хибари-сан, а Вы когда-нибудь парное молоко пили? — Нет, — холодно бросил он, мгновенно хмурясь и поправляя пиджак, мною, наглой, помятый. Галстук у него, кстати, тоже сбился в сторону, и я, узрев такое хамское нарушение дисциплины, забыв об осторожности, кинулась изничтожать оное, аки врага народа номер раз. — А хотите попробовать? — с улыбкой вопросила я и осторожно поправила узел галстука комитетчика. Поймав его возмущенный взгляд, я спрятала руки за спину и, растерянно улыбнувшись, выдала: — Ой… — Ты очень наглое травоядное, — выделив интонационно степень моей наглости почему-то беззлобно усмехнулся он и, самолично поправив свой галстук (а то как же! Вдруг травоядное накосячило?), заявил: — И когда ты мне его собираешься выдать? — Кого? — растерялась я. — Молоко! — посмотрев на меня, как на полную идиотку, пояснил он. — Ааа, — рассмеялась я. — Ну, как только подою коров, так и «выдам». — Уточняю, — с мученическим видом снова одернув пиджак, заявил комитетчик. — Когда ты собираешься доить коров? — Как только расседлаю Торнадо, — пожала плечами я. — Тогда почему ты всё еще здесь? — вскинул бровь Хибари-сан, и я, на секунду растерявшись, ломанулась в конюшню с улыбкой от уха до уха. Как человеку для счастья мало надо! Всего-то втюхать хоть кому-то из городских парного молочка… Расседлав Торра, я вылетела на улицу и бегом бросилась в коровник. Так как время было неурочное, Рёхея еще не наблюдалось, зато наблюдался мой подопытный, который стоял у входа, сложив руки на груди, и пристально разглядывал коров. Я вихрем промчала мимо него и, тиснув ведро, поскакала к колонке. Вернувшись, я подрулила к Зорьке и, как обычно начав болтать с коровой обо всякой ерунде, приступила к обработке вымени и массажу. О да, чтобы подоить корову, вымя надо сначала помассировать, так что именно этим я и занялась. Хибари-сан прошлепал в коровник и, остановившись у морды с любопытством его разглядывавшей Зорьки, вопросил: — Травоядное, тебе ведь помогает боксёр? — Ага, он их кормит и поит, — пояснила я с улыбкой, не отрываясь от процесса мучения коровы, ну, или помощи — тут уж как посмотреть. — И когда он придет? — Не волнуйтесь, я успею Зорьку до этого момента подоить, — хмыкнула я. — Так что не пересечетесь. Я сегодня несколько раньше пришла, чем обычно. Ну, разве что у него форс-мажор случится, и он тоже примчит раньше срока. Наш гордый птиц хмыкнул и с интересом воззрился на мои руки, а я, наконец, приступила к дойке. — Хибари-сан, а Вы когда-нибудь видели, как коров доят? — вопросила я с любопытством. — Я жил в городе, — тоном лектора, три часа пытающегося у сына ректора зачет принять, заявил он. — Вот и скажи, видел ли я это? — Ну, мало ли, — протянула я. — Вдруг Вы в деревне бывали? — И ты считаешь, что тогда мой ответ на вопрос, пробовал ли я парное молоко, был бы «нет»? — продолжал мучиться «лектор». — Ну, мало ли, — снова протянула я. — Может, Вам не предлагали попробовать? Почему-то мысль о том, что Хибари-сан, как Дино и прочие паникёры, мог испугаться выпить парного молока, мне в голову даже не пришла. С его любовью к животным это было бы просто нонсенсом. — А можно позвать смотреть за дойкой и не предложить попробовать результат своих стараний? — хмыкнул господин Штирлиц. — Ты доярка, вот и скажи, разве вы не пытаетесь всех напоить молоком? — Тоже верно, — сдалась я и рассмеялась. — Ну, не дружу я с логикой, что поделать? Она у меня в вечном запое. — Ты же не пьешь, — фыркнул мой командир ехидно. — Я нет, но она, предательница, в вечном подпитии, да еще и другие мои качества споить пытается, — заговорщическим шепотом пояснила я и краем глаза углядела, что Хибари-сан усмехается совсем не злобно, а очень даже по-доброму. Как Хибёрду, к примеру. Ого, ничего себе прогресс всего за два дня общения… Я закончила мучения Зорьки, перетащила ведро к бидонам, натянула на два из них марлю и осторожно перелила молоко. Скинув марлю в ведро для мусора, я налила в чашку, обычно припрятанную в небольшом шкафу у окна, молока и протянула гладившему Зорьку подопытному. Тот тиснул у меня кружечку и, втянув носом аромат молока, загадочным тоном изрек: — Даже пахнет по-другому. — Сравнили, тоже мне! — праведно возмутилась я, упирая руки в боки. — Да покупное молоко, разбавленное, натуральному в подметки не годится, а охлажденное с парным сравнивать — это как… Ну… Вот как Хибёрда с попугаем! Нонсенс! — А чем тебе попугаи не угодили? — с усмешкой вопросил Хибари-сан и присуседился к парному молоку. — Ну… В большинстве случаев они просто повторяют выученные слова, — призадумалась я. — А Хибёрд, хоть и выучил песню у Вас, всё же не просто так ничего не значащие слова по одному говорит, а целую песню поет. К тому же, попугаи — это попугаи. Сидят в клетках и всё, хоть и умные птицы, с этим я не спорю. А Хибёрд помогал Вам, передавая информацию, подавал сигнал «SOS», камешки вон кидал… Он гораздо умнее среднестатистических попугаев и канареек, хотя я не говорю, что он умнее абсолютно всех их представителей. — Верно, — кивнул явно довольный жизнью на данный момент комитетчик, с интересом воззрившийся на остатки молока в кружке. — Кстати, вкус и впрямь совсем другой. — Нравится? — с надеждой вопросила я и к неземному своему счастью получила утвердительный кивок, а Хибари-сан снова присуседился к чашке. Да! Я таки споила парным молочком городского типчика! Ура мне, бугага! — Ес! — радостно вскинув руки к потолку, воскликнула я и помчала обрабатывать вымя Зорьки вазелином. За моей спиной послышалась возня, и я, обернувшись, с удивлением обнаружила, что Хибари-сан наливает себе еще одну кружку. Он не лопнет?.. Он же обычно мало ест… Впрочем, он таки мужик, причем за два метра ростом, так что вряд ли. Я решила не смущать нашего исследователя непознанного от светосфер до парного молока и высказываться не стала, тихо-мирно закончив работу с Зорькой и потопав к Ромашке. Хибари-сан с кружкой наперевес подрулил к морде коровы и, переборов себя, вопросил: — Если я буду ее гладить во время дойки, это не помешает? — Нет, конечно, — пожала плечами я, усаживаясь на крошечную лавочку справа от коровы. — Но скоро Сасагава-сан придет… — Плевать, — перебил меня глава канареек и начал чесать нос тут же счастливо замычавшей коровы. — Ага, Ромашка! — хихикнула я, протирая вымя коровы влажной тряпкой. — Дождалась? Видела я, каким ты взором глядела на товарку, когда ее гладили! Зависть — плохое чувство, солнце мое, очень плохое! — Если зависть белая, не такое уж и плохое, — хмыкнул любитель молока и коров. — Ой, мало кто умудряется удержаться на белой зависти, — вздохнула я, приступая к массажу. — Обычно все в черную скатываются, так что сама по себе белая зависть, может, и не плохая, но может рассматриваться как трамплин к черной. — А животные на черную не способны, — с уверенностью в голосе заявил Хибари-сан. — Это да, — кивнула полностью с ним согласная я. — Вот и не попрекай животное, — подвел итог этот вредитель. — Ла-адно, — протянула я, сдаваясь, и обратилась к коровке: — Ну что, Ромашка, раз ты так балдеешь, может, и молока больше будет, а? — Наживаться на радости животных нехорошо, — съязвил Хибари-сан. — Почему же? — усмехнулась я. — Ежели у нее молока больше будет, его по-любому до конца выдоить надо. Таким образом, мы в любом случае «наживемся». А Ромашке от этого только радость дополнительная. А то с полным выменем-то особо не поживешь. — Ты точно любишь риторику, — фыркнул комитетчик. — Ага, — хихикнула я. — Как и Вы. — Нет, я больше люблю действовать, — разоткровенничался мой вождь. — Но философия Ваша крайне интересна, — пожала плечами я и, наконец, приступила к дойке. Мы с Хибари-саном болтали о том, что есть «нажива», а что — «разумная выгода», с ехидными подколами друг друга, правда, я старалась в этом не перебарщивать, как вдруг в коровник влетел Рёхей и, затормозив у порога, с недоумением воззрился на картину Репина «Приплыли». Мрачный глава CEDEF, Намимори и просто одинокий волк (хорошо хоть не морской, у нас тут на Бельфегоре полосочек хватает) с ехидной усмешкой чесал нос блаженно щурящейся корове, потягивая молоко из белой кружки с синими ромашками, а ехидная девица, любящая язвить, доила эту самую корову с довольным выражением на моське лица и хитрой ухмылкой. Почему хитрой? Да потому что я как раз в миг перед эпичным вторжением Мамая, пардон, Рёхея, удачно съехидничала, рассмешив нашу вечную буку! Он, бедный, аж усмехнулся! Согласитесь, есть чем гордиться? — А что тут происходит? — растерянно вопросил боксер, глядя на Хибари-сана полными суеверного ужаса глазами, словно вообще не веря, что это не его неудачный клон или призрак, его облик принявший. — А мы тут плюшками балуемся, — хихикнула я, цитируя Карлсона. — А если точнее, парным молоком. Хочешь? — Это что… правда вкусно? — растерянно вопросил он у Главы всея Намимори. — Сам попробуй, — хмыкнул тот, при появлении солнышка Вонголы мгновенно натянув на моську выражение «я стукнул носом бетонную стену и прошиб в ней дыру силой воли». — Ну… ладно! — не повышая голос, но явно с желаем заорать на всю вселенную заявил Рёхей, эпично сжимая кулаки и сияя решимостью. — Я экстремально попробую и сделаю свои выводы! — Давай-давай, парное молочко полезно, — тоном мамочки, одобряющей стремление дитятки кушать манную кашу, одобрила я. Рёхей уставился на кружку Хибари-сана с выжидательным видом, а тот с ехидной ухмылкой продолжил почесывать Ромашку и начал не спеша и нарочито медленно допивать остатки молока. Но Рёхей — не та личность, которую можно вывести из себя или прогнать так просто, и он таки дождался, пока кружка освободится, причем, что интересно, без воплей и подгоняний. Просто знал, наверное, что ежели Хибари-сана попытаться поторопить, он на бой вызовет. Эх, обломилось комитетчику сегодня тонфамахалово… ура! Я же пацифист, не люблю насилие… Сасагава же, тиснув у собрата по мафиозной семье кружечку, ломанулся к колонке — мыть ее, и с улицы донеслось наконец-то громкое и от души сказанное, а точнее, провоплённое (хоть и корявое слово получилось): — Я экстремально преодолею это испытание и попробую парное молоко! — И чего они все так боятся? — сокрушенно пробормотала я. — Как будто не понимают, что, по сути, всё молоко, которое они пили когда-то, было добыто именно так! — Стереотипы, — пожал плечами Хибари-сан, платком вытерев губы. — Люди абстрагируются от образа коровы, покупая пакет молока. — Ну и зря, — фыркнула я. — Да и вообще, что ужасного в виде того, как корову доят? — Ничего, — хмыкнул глава разведки, возвращаясь к почесыванию морды Ромашки. — Но некоторым неприятно осознавать, что молоко только что было, по сути, в теле животного. — Ну и зря, — снова фыркнула я. — Можно подумать, они, когда младенцами были, исключительно из бутылочки молоко тянули! Тоже мне, брезгливые какие! Хибари-сан ответить не успел: в коровник ворвался боксер с решимостью в глазах и чистой кружкой в руке. — Погоди, немного осталось, — бросила я. — Только кружку вытри, там в шкафчике, где она лежит обычно, полотенце есть. — Ага, — кивнул Сасагава и ломанулся к небольшому шкафчику, висевшему между окнами коровника, расположенными в стене напротив стойбища наших буренок. Вскоре я завершила процесс дойки и перетащила ведро к бидонам, заявив: — И впрямь Ромашка постаралась! Хибари-сан, я таки, похоже, нажилась на ее кайфующем состоянии! — Травоядное, ты ерунду-то не говори! — возмутился он, складывая руки на груди и глядя на то, как я наматываю на бидоны марлю, с видом «и вот с этим дитём мне мучиться приходится». Ничего, терпи, казак, атаманом будешь! Хотя он и так атаман — организации CEDEF, бугага! — Да ладно, иногда можно, если эта ерунда никого не обидит, — усмехнулась я и начала переливать молоко в бидоны. Закончив сие нелегкое дело, я налила молока в кружку и протянула ее Рёхею. Тот тиснул чашечку и воззрился на ее содержимое так, словно ему таракана под нос подсунули. — Травоядное! — процедил Хибари-сан, обращаясь к боксеру. — Неужели ты даже кружку молока выпить не способен? Сасагава возмущенно воззрился на Хранителя Облака и, с трудом сдержав голос, возопил: — Я сделаю это! Сделаю! А затем он эпично заглотил одним глотком полкружки. Как только молоко провалилось в бездонные недра Рёхеевского желудка, боксер с удивлением воззрился на чашку, затем на бидоны, потом на корову, следом на меня, а затем, сверкая белыми молочными усами, протянул офигевшим голосом: — Это теплое молоко, но оно… вкусное! — Еще бы! — рассмеялась я. — Это же тебе не в кастрюльке его подогревать, безуспешно с пеночками борясь! Хибари-сан фыркнул, глядя на боксера, как на того самого таракана, коим этому самому боксеру минуту назад парное молоко казалось, а тот, засияв решимостью во взгляде заявил: — Катя-сан, теперь я каждый день буду пить парное молоко!!! — Да кто ж тебе запрещает? — рассмеялась я вновь и, покачав головой, встала напротив нашего спортсмена. — Допивай и потопали кроликов кормить, горе мое луковое. — Почему это «горе»? — оскорбился Рёхей, возвращаясь к поглощению молока. Правда, на этот раз совсем не стараясь его заглотить одним махом. — А потому что, скажи мне честно: стоило, учитывая какая это вкусность, от него шарахаться, как от чумы? — фыркнула я, складывая руки на груди. — Ну… Наверное, нет, — протянул тот. — Но уж больно непривычно видеть процесс его добычи! — о как сказанул-то… «Добычи»… — Потому я думал, вкус и запах будут неприятные. — Да у нас коровки всегда чистые! — возмутилась я, упирая руки в боки. — Откуда запаху взяться? А вкус… Что, он потом выветрился бы, после охлаждения, что ли? — Ну… приятный-то выветривается? — выкрутился боксер. — Так остывает же, — развела руками я. — Допивай давай быстрее, зайцы заждались! — Ага, — кивнул Рёхей и, одним глотком допив молоко, поставил пустую кружку на невысокий столбик у окна, подхватил два бидона и помчал к дому. — Вот неугомонный, — улыбнулась я и подняла два оставшихся бидона. Однако донести молоко до дома мне не дали. Главный Штирлиц Орловской губернии подрулил ко мне, ни слова не говоря забрал у меня бидоны и пошлепал к дому. Это ж на каком баобабе вырос колокольчик, раз наш господин «Я один и мне на общество чхать, но я его с удовольствием разрежаю» решил помочь ближнему своему не путем изничтожения напавших на него травоядных, а путем простого переноса относительных тяжестей?.. ООС, сгинь! А хотя нет, останься, мне такой Глава Дисциплины хоть шею не свернет, ежели я нарываться не стану… Или всё-таки свернет? Боюсь, второй вариант верен… Я пошлепала к колонке, прихватив ведро с мусором, кружку и ведро воды, и, избавившись от лишнего и помыв утварь, ломанулась домой — проверять, куда эти деятели молоко запихнули, потому как Рёхеюшка наш экстремальный вечно наводил в холодильнике бедлам, засовывая бидоны так, что половину пакетов с хавчивком сминал. Однако, к счастью, Хибари-сан, пришедший домой после этого экстремала с жаждой деятельности, за ним кавардак убрал, и в холодильнике царил идеальный порядок. Сам же дисциплинарный вождь куда-то смылся, а я, с ухмылкой на полфейса, поскакала к клетке с кроликами — напомнить Рёхею, что он так и не успел покормить коров. Потому как мне этим заняться он всё равно не дал бы. Конец POV.

***

Мир Мейфу — это мир вечноцветущей сакуры. Мир полный проблем и забот, точное отражение мира живых, за одним исключением — смертных в нем нет, а шинигами куда меньше, нежели людей. Одиноко стоящий Дом Тысячи Свечей — это вечное пристанище покоя и тишины, поскольку живых или же относительно живых существ в нем обитает всего двое. Гробовая тишина сковывает вечно мрачные стены, озаренные синим пламенем символов жизни смертных, и лишь иногда ее разрывает странный, надрывный, громкий смех. Однако как только звуки мужского голоса замирают, Дом Тысячи Свечей вновь впадает в анабиоз, и тишина, окутывающая его, становится еще более вязкой, давящей, пугающей… Ведь в гробу всегда тихо, не правда ли?.. Граф, прозрачное существо, заметное лишь благодаря белым перчаткам и серебристой половинчатой маске, сидел в кресле за столом своего кабинета и читал книгу, написанную благодаря колдовству, похожему на магию, заставившую начать проявляться строки в Книге Судеб. Графу оставалось лишь придумать главную сюжетную линию, чуть поколдовать, и книга сама начинала себя писать. Именно веселые повороты сюжета порой заставляли Его Сиятельство смеяться, но сейчас ему было не до смеха — книга вновь описала драматичный момент. Размышления шинигами прервал стук в дверь, и на холодное «войдите» дверь ответила тихим скрипом. На пороге возникла высокая фигура, закутанная в черный, широкий, до самого пола плащ с капюшоном, напоминавший средневековый. Капюшон полностью скрывал лицо прибывшего, однако Граф его сразу же узнал и, изменив тон на ехидный и веселый, затараторил, всплеснув руками: — Кого я вижу! И что же тебя сюда привело, дорогой мой? Неужто наше маленькое дельце? Так Ватсон тебе должен был всё передать, и решение свое я не изменю. Ай-яй-яй, тащился сюда, в мою скромную обитель, за тридевять земель, в тридесятое царство, чтобы услышать всё тот же ответ! Но что же ты? Либо присаживайся и поболтай со мной, либо — до свидания, потому как я не изменю своего решения, ты же знаешь: я дико упрям! И угрозы на меня не действуют, равно как и посулы, а совесть — настолько отдаленное от меня понятие, что с моего берега ее и не разглядеть. — Я пришел не переубеждать тебя, — едва слышно произнес гость приятным тенором, пройдя к столу и опускаясь в кресло напротив Графа. Черная ткань плаща, с шорохом скользнув, явила миру вечно падающих розовых лепестков затянутые в кожаные перчатки аристократические мужские руки. Хоть существо и говорило едва слышно, в голосе его звенел металл, а аура вокруг него была настолько ужасающей, что любое существо в здравом уме подчинилось бы любому его приказу, но… Либо Граф не был в «здравом уме», либо, что вероятнее, он попросту был бесстрашен, и потому он, рассмеявшись, задал вопрос: — Так чего же ты хочешь, дорогой мой? Неужто решил свернуть лавочку и прекратить ставить на бедных девочках эксперимент? А я только вошел во вкус! В сердце одной из них начало зарождаться это глупое чувство под названием «любовь», как сказала Книга Судеб! Неужели мы всё прервем еще до кульминации и превращения сказки в кошмар, а? — Нет, — прошелестел едва слышно посетитель, глядя на Графа из-под низко опущенного капюшона. — Однако я желаю обговорить новые условия. — Ути, Боже мой, какая забота о ближнем! — усмехнулся Граф и опустил подбородок на сложенные друг на друга ладони. — Тебе это несвойственно, дорогуша. Ты стираешь глупых смертных с лица земли, не думая о последствиях и боли их родных, а тут проявляешь сострадание к трем глупеньким девчушкам? С чего бы? Мы с тобой знакомы много веков. Что-то здесь не чисто. — Это не касается тебя, Граф, — прошептал мужчина в плаще. — Итак, приступим. Обсудим твою плату. — Ой-ёй-ёй, как ты серьезен — у меня аж мурашки по коже бегут, — рассмеялся призрачный шинигами, всплеснув руками, и, откинувшись на спинку черного кожаного кресла, протянул: — Моя плата всё та же. Боль этих глупых девочек. Я обговаривал с тобой ее в самом начале и выдвинул условие — его я изменять не собираюсь. Иначе игра станет скучной и неинтересной. Я смягчил ее, как и было оговорено, до того самого уровня, но не ниже. Ты же знаешь, дорогуша, я существую в этом прогнившем мире так давно, что развлекаю себя чем только могу! Какой смысл мне сейчас еще смягчать цену этого крошечного эксперимента? — Я не прошу ее смягчить, — прошелестел посетитель и облокотился руками, надежно скрытыми плащом, о стол. — Однако равная плата, направленная на другой объект, может тебя заинтересовать. Это будет… весело для тебя. Впрочем, я давно уже не знаю, что такое «смех». — Хм… Ты меня заинтриговал, — протянул Граф и позвонил в стоящий на столе черного дерева небольшой серебряный колокольчик. Мелодичный звон разнесся под сводами всего Дома Тысячи Свечей, и белый мрамор, отразив его, десятикратно усилил магически приумноженный звук. В тот же миг в дверь постучали и, послушавшись холодного «войдите», небрежно брошенного Графом, в комнату зашел уродливый карлик с обезображенным процессом гниения лицом. Увидев посетителя, он несколько растерялся и, отвесив хозяину поклон, пробормотал: — Прошу простить, Ваше Сиятельство. Не доглядел… Гость прошел мимо меня, а я и не заметил… — Не страшно, Ватсон, — протянул Граф. — Однако в следующий раз будь внимательней. Приготовь мне и моему гостю чай. — Сию секунду, — проскрипел слуга, вновь поклонившись, и покинул комнату. — Он не проболтается о моем визите? — едва слышно спросил визитер, неотрывно глядя на Графа. — Ну что ты! На Ватсона можно положиться: он не привык болтать! К тому же, он не узнал тебя. Но если ты так волнуешься, карты в руки — попытайся убедить его, что надо молчать. Вот только вряд ли даже тебе удастся придумать что-то, что запугает моего слугу… Приступим же к переговорам! И помни: я не заинтересуюсь ничем, что не заставит меня рассмеяться и сказать: «Это была отличная постановка! Кровавая, жестокая, полная мучений и боли, а также своего особого очарования и шарма, а ее финал заставил меня аплодировать!» Я ведь люблю трагедии даже больше, чем ты, ты ведь знаешь… Глазница маски, за которой скрывалась правая половина лица Графа, вдруг полыхнула алым, словно кроваво-красный рубин вспыхнул адским огнем, а гость хранителя Свечей Жизни склонился над столом и тихо произнес слова, после которых изморозь покрыла стекла, словно на дворе стояла зима: — Я не дам тебе насладиться трагедией, Граф. Пусть это всё же будет трагикомедия, от которой улыбнемся мы оба.