79) Это конец?.. Нет! Только начало!
4 октября 2014 г., 15:01
Примечания:
Итак, фик закончен, и это последнее обращение Автора к Читателям (прямо речь Президента к народу начинается, ну да ладно^^). Спасибо, что были с нами: с укуренным ананасами Автором и его беспощадными Музами, истрепавшими все его нервы. Благодаря вашей поддержке, мы перебрались через отметку в тысячу страниц и наконец закончили этот жутко длинный (по моим меркам) фик. Подпитываясь энергией ваших отзывов, мы сражались с Неписцом, как оказалось — удачно, за что отдельная благодарность всем, кто делился с нами своим мнением, а каждый «лайк» взывал к моему чувству ответственности и пинал к клавиатуре, говоря, что я не имею права на лень и задержку проды. Так как это последняя возможность поделиться с Автором впечатлениями, очень надеюсь, что вы ею воспользуетесь, ведь мы всё это время очень старались вас радовать^^ Спасибо всем, кто был с нами, особенно тем, кто помогал Автору справиться с Неписцом и апатией, улыбок вам, солнечных дней и море позитива!
ご幸福をお祈りいたします! (Желаю вам счастья!)
«Счастье — это когда тебя понимают, большое счастье — это когда тебя любят, настоящее счастье — это когда любишь ты». (Конфуций)
POV Маши.
Дни потекли размеренно и неторопливо. Мы приводили в порядок дела на ферме, мафиози дружно составляли бизнес-план на довольно долгий период времени, Ленка с Катькой перевели на мой счет деньги, которые им завещали родители, и мы, наконец, начали готовиться к зачетам в институтах. Поздно спохватились, ну да ладно, это мелочи. Сдадим как-нибудь… «И понадеялся поп на русский авось» — это про нас, да… Бельфегор ака Гений активно натаскивал Ленку, Гокудера, который у нас вундеркинд, — меня, а Катьку репетиторством облагодетельствовал экономист, отлично разбиравшийся в анатомии вообще и в анатомии животных в частности, то бишь Хибари. Всё ближе был Новый Год, и всё больше я погружалась в депресняк относительно того, что скоро лишусь сестер. Фран всё так же ночевал в моей комнате и мне приходилось (по его же требованию, кстати) спать в спортивном костюме, а не в моей любимой шелковой пижамке, а по утрам — будить эту соню, ибо поспать он ой как любил. По вечерам он пытался вывести меня из депресняка разговорами и фокусами, но получалось откровенно фигово, и вот, двадцатого числа вечером, часов в пять, он заявил, что мой пессимизм меня в могилу вгонит, а заодно и его, и если я не хочу отправлять его в расцвете лет на кладбище, то просто обязана прийти в себя и прекратить хандрить. Он придумал довольно любопытный способ меня взбодрить: отвел в конюшню и предложил устроить скачки. Причем участвовать должны были абсолютно все. Я согласилась, и мы подготовили лошадей, после чего позвали народ, который сию затею воспринял с разной степенью энтузиазма, но в целом положительно. И вот, вскоре мы всей толпой уже стояли у стартовой черты, которой Фран назначил границу между амбаром и загоном для лошадей на краю фермы. Скакать надо было до реки, и победителем решили считать того, кто первым окажется на льду. Запрыгнув в седло и вглядываясь в горизонт, я почувствовала непередаваемый азарт. Да, скакать в сумерках опасно, но был вечер, а не ночь, и видимость еще сохранялась на достаточном для скачек уровне, а наша ферма — племенное хозяйство, так что никаких колдобин или валяющихся под снегом сучьев на ее территории как минимум быть не должно, как максимум быть не может. Мы приготовились к гонке, и как только Фран подал сигнал к началу иллюзией хлопка пистолетного выстрела, я пришпорила Маркиза и с воплем татаро-монгола, на русичей скачущего, пустилась во все тяжкие, а точнее, в забег.
Из-под копыт коней взметались снежные вихри, морозный воздух холодил разгоряченные лица всадников, азарт, переполнявший душу, сливался с адреналином, выплеснувшимся в кровь, и рождал сильнейшие эмоции и громкий крик, многоголосый, но сливавшийся в один. Врываясь во мглу вечера, смешавшуюся с белизной снега, мы скакали всё дальше, упиваясь чувством поразительного единства, делавшего нас всех одним огромным, многоруким организмом с одними целями, желаниями и стремлениями. Эмоции захлестывали и выплескивались через край, а ощущение давно забытого детского счастья смешивалось во мне с желанием победить, и в тоже время победа была не важна — главным было то чувство единения, что связывало не соперников, но друзей в эти мгновения.
Полет наяву по снежной перине, оставляющий в воздухе шлейф из кристаллов льда, взлетавших к небесам и устремлявшихся вниз. Абсолютное слияние с ветром, друзьями и верным вороным спутником под моим седлом. Невероятная квинтэссенция чувств, эмоций и стремлений. Звенящая пустота в голове, наполняемая лишь топотом копыт и криками моих товарищей и моими собственными. Пьянящее чувство познания самого себя сквозь призму собственных неприкрытых рамками условностей и общественных норм эмоций… Всё это пьянило больше крепчайшего вина и, одновременно с тем, отрезвляло сильнее удара в висок. Когда перед нами в сгущающихся сумерках показалась обледеневшая река, я вдруг подумала, что так всё и должно быть. Гонка под названием «жизнь» ведет нас всех к одному финалу, и где бы мы ни были, какими бы путями к нему не скакали, его не избежать. Но именно это нас и роднит, ведь сколь бы разными ни были люди — принц и нищий, гений и глупец, олигарх и прожигающий жизнь алкоголем бомж — все мы являемся частями калейдоскопа под названием «жизнь», и если какая-то часть переместится по линзе калейдоскопа, это не значит, что она исчезнет или забудет о других. Она лишь изменит путь, по которому скакала к финишной черте, не более. Но это не изменит того факта, что она всё так же часть калейдоскопа и всё так же едина с другими его частями…
Первым на лед вылетел рыжий конь по имени Мефисто, на котором гордо восседал Принц Варии и лично Ленки, а вторым — мой Маркиз. Кто и как финишировал далее, меня не волновало. Я спрыгнула с коня и, подойдя к еноту-показушнику, с довольной лыбой гарцевавшего по заснеженному льду, сказала:
— Ты победил, Принц. Я тебя уважаю — ты этого добился. Авторитетом ты для меня не стал, потому что у меня больше никогда не будет авторитетов, ведь идеала на свете нет, но я тебя безмерно уважаю за то, что ты сумел сделать мою сестру счастливой, и за то, что ты никогда не сдаешься.
— Ши-ши-ши, неужели леди сдалась? — хитро вопросила эта гадость, а я рассмеялась и, показав ему фигу, заявила:
— Обломись. Просто я поняла, что глупо отказываться от собственных мыслей и чувств из-за своих же амбиций. Во всем должен быть баланс — и в гордости тоже. Она не должна переходить в гордыню.
— Ты говоришь верные слова, — усмехнулся вредствующий элемент и спешился, а затем заявил нечто довольно странное: — И хоть я и выиграл, признаю, что ты заслуживаешь уважения, как довольно сильная личность. Однако, думаю, ты бы уже не хотела, чтобы тебя называли той кличкой, которой я, в принципе, готов назвать тебя — не в знак проигрыша, а в знак уважения.
— Лучше просто «Маша», — улыбнулась я и протянула царственно-зечному элементу руку. Что интересно, он ее пожал, после чего я поздравила его с победой и отправилась на поиски Франа. Иллюзионист ожидаемо пришел к финишу последним, потому как со спортом у него вообще было туго, и теперь стоял на берегу в обнимку с золотисто-рыжей лошадью по кличке Фея.
— Фран, ты притягиваешь фей, — хихикнула я, подходя к нему с Маркизом в поводу.
— Причем с детства, — кивнул парень, а в глазах его промелькнуло ехидство, но тут же исчезло, и он очень серьезно сказал: — Маша, главное, что мы вместе, и помни: я никогда не оставлю тебя.
— Знаю, — кивнула я. — Как и я тебя. Это и правда главное. Говорят, люди были разделены богами на половинки, и знаешь, я уверена, что ты — моя половинка, потому мне с тобой так хорошо и спокойно. А ведь найти эту самую половинку и быть с ней — это и есть самое главное, я это понимаю. Теперь понимаю, потому что эта половинка способна вытащить из самой черной ямы пессимизма в любой момент. Спасибо, Фран. Ты помог мне понять, что ничего ужасного в Новый Год не произойдет: это лишь очередная ступень жизни, которую мы с тобой преодолеем. Вместе.
— Знаешь, я до этого вечера сомневался, почему нам символ Ом присвоили, — улыбнулся иллюзионист краешками губ. — А вот теперь, особенно после твоих слов Принцу, понимаю, что это было не зря. Ты ведь тоже поняла это?
— Да, — кивнула я поглаживая черную шкурку любимого коня и глядя на небо — темное, усыпанное редкими, только начинавшими появляться звездами. — Я поняла, что у всего есть начало и конец, и главное то, чем ты наполнишь промежуток между этими составляющими. Я хочу наполнить его не тревогами и бесполезными метаниями, а миром, спокойствием и планомерным достижением наших целей. Стремлением к абсолютной гармонии и финалу, за который нам не будет стыдно, равно как и за весь путь к нему. Мы не символ гармонии — мы стремимся к ней, и именно потому нам дали этот знак.
— А еще мы очень упорные, — чуть улыбнулся Фран. — И никогда не сдаемся, но умеем признавать ошибки. И, похоже, научились смирять гордыню.
— А это еще один шаг к гармонии с самими собой и своей жизнью, — улыбнулась я и посмотрела на иллюзиониста. Он кивнул и, похоже, шинигами решили вмешаться в диалог, потому как в тот же миг в белой вспышке возникли два гусеподобных умертвия. Не, ну они ж умерли когда-то, значит, умертвия! Да и тела их магией Владыки Эмма поддерживаются, так что точно! Хотя я, конечно, просто обзываюсь…
— Явились во плоти, хоть обивки колоти, — хохотнула я и спросила: — С чем пожаловали, товарищи? Помните, что за дурные вести гонца раньше и казнить могли…
— Угрозы не принимаются, — фыркнула птичка вещая в белом, с золотым бантом на шее, мешке… ах, простите, одеянии! Развернув свиток, сей отнюдь не Райский птиц меланхолично-пофигистичным тоном зачитал: — «Сим документом подтверждается что Франческо Легранд и Мария Светлова выполнили условия контракта и останутся в мире вышеозначенной Марии Светловой вместе. Контракт Графа был Франческо Леграндом выполнен, а потому, если он умрет до Нового Года, то вернется в свой мир. Если этого не произойдет, то с последним ударом курантов он потеряет возможность вернуться. Первый пункт контракта со Владыкой Эмма был выполнен, когда они первыми шагнули в неизвестность, прыгнув в воронку, второй — когда они пригласили братьев Шалиных прийти к ним и пообщаться вновь, поняв, что у тех на душе и приняв это, третий — когда они признали, что главное для них — быть вместе, и четвертый — когда поняли, почему Владыка присвоил им символ Ом и сказали об этом друг другу».
По сути верно, ведь контракт наш состоял из пунктов, цитирую: «Первое: первыми шагнуть в неизвестность. Второе: понять и принять тех, кто казался давними врагами, а также помочь им. Третье: доказать свою любовь. Четвертое: задать вопрос». Вот только почему-то сестры мои с зятьями свою любовь доказывали, сиганув в портал, а мы — просто словами… Но, наверное, это и правильно, потому что они больше верят поступкам, а вот мы с Франом можем поверить даже словам, но только если сказаны они будут тем, кому мы безоговорочно доверяем…
— Вопросы есть? — с тяжким вздохом спросил гусь-письмоносец, явно начиная замерзать. Ну что за птицы такие термонестойкие! Еще и перья пушатся… Прилижите перышки, не пускайте к шкуркам воздух!
— Я ведь смогу сестрам писать, да? — спросила я, начиная переживать за потиравших крылья о свои белоснежные саваны, то бишь хламиды, птиц-трупаков.
— Да, — кивнул замерзающий шинигами. — Владыка Эмма велел нам передавать ваши письма Екатерине Светловой, а ее — вам. Также к данной грамоте прилагаются документы на имя Франческо Легранда. Гражданство двойное, однако во Франции, ясное дело, имущества у него не будет. По документам он закончил высшую школу во Франции, в Париже — документ датирован датой будущей весны. Если институт, в который он решит поступать, сделает запрос во Францию, данные он получит: они будут внесены в базу данных школы, о которой говорится в документах, весной, после выпуска. Еще вопросы?
— Да нет вопросов, нет, — отмахнулась я. — Вы ж сейчас дубу дадите! Идите, грейтесь уже, а то совсем закоченели!
— Если хотите, приходите на ужин, — подала голос Катя, стоявшая за моей спиной и лыбящаяся, как Параша в огурцах.
Гусики переглянулись и расплылись в довольных улыбках. Не понимаю я эту анимешную аномалию — у них что, клювы из поролона, что ли? Как ими улыбаться можно?!
— Мы придем! — хором прокрякали они, сунули Франу в лапку документики и испарились, полыхнув в ночи белой вспышкой.
— Надо бы помочь тебе с готовкой, — почесала тыковку я, обращаясь к Катьке.
— Будет кстати, — обрадовалась она и взгромоздилась на Торнадо. — Поскакали?
— Скорее, поплелись! — фыркнула я. — Потому как темно, а лошадей беречь надо.
— Скорость сути не меняет, — пожала плечами эта любительница риторики, и мы всей гурьбой с дружным гомоном отправились домой.
К концу месяца все зачеты были сданы, все дела на ферме улажены, бизнес-план составлен, Хибари передал бразды правления новым Дисциплинарным Комитетом своему заместителю, наказав народу, прям как Ленин, учиться, учиться и еще раз учиться, Катька с Ленкой умудрились каким-то макаром, через Гу-Со-Синов, часто навещавших Катюху и ее маньяка-зоолюба, уговорить Эмму-Дай-О отправить с ними Торнадо, Сета и кота по имени «Принц», что вызвало недовольство Графа, но он вынужден был заткнуться, ах, пардон, смириться, ибо, как и сказал когда-то Вадим, с Владыкой особо не поспоришь, и мы начали готовиться к Новому Году. Катька устроила генеральную уборку, в которой я ей помогала (надо ж привыкать к этому?), а Ленка решила откосить и помогать не стала. Затем мы всей толпой наряжали в гостиной ёлку и украшали первый этаж дома, причем Ленусик, как всегда, умудрилась раскокать шарик, а Катька — превратить украшательный процесс в увлекательное мероприятие с конкурсами и призами — ясен фиг, съестными. Тридцатого вечером мы устроили вечеринку для работников, с которыми у нас сложились отменные отношения, особенно с новым управляющим — наичестнейшим мужиком, и я помогала Катюхе на кухне, потому как она оставила мне кучу рецептов и, если честно, я научилась за это время неплохо готовить. Спать я ложилась в этот день в ужасном настроении, которое было развеяно моей личной маркой валерианы со светло-русыми (в прошлом — зелеными) волосами. Фран, включив ночник на правой тумбочке, возле которой всегда спал, забрался в койку и, подкравшись ко мне, валявшейся на левом боку и активно притворявшейся спящей, крепко обнял мои бренные кости со спины.
— Завтра они уйдут, — пробормотала я, ощущая на шее горячее дыхание парня и резко прекращая как прикидываться трупиком, так и делать вид, что я сильная и не переживаю из-за ухода сестер и друзей.
— Да. Но и в этом есть свои плюсы, — тихо ответил иллюзионист, который наедине со мной слова больше не растягивал и эмоции в голосе не скрывал.
— Есть, но это всё равно больно, — тяжело вздохнула я и повернулась к нему лицом. На парне, как и обычно по ночам, была черная футболка, спортивные штаны и полное отсутствие носков. Уткнувшись носом в тонкую ключицу иллюзиониста, я пробормотала: — Но, знаешь, несмотря ни на что, я рада за них. За всех. И за нас тоже.
— И я, — улыбнулся фокусник, прижав меня к себе левой рукой, а правой начиная осторожно перебирать мои локоны. — И я уверен, они тоже рады. Чтобы это понять не надо даже гипер-интуицией обладать.
— Угу, — закосила я под Мукуро. Нет, не под того, который «Рокудо» ака Фея, а под его же собственного филина. Тьфу, мыслями об иллюзионисте еще больше себе настроение испортила…
— Не переживай, Принц-Нахал хоть и эгоист, всё же всегда добивается поставленных целей, а он явно поставил себе целью сделать счастливой твою сестру, — успокоил меня мой нейролептик. — Вспомни его задание: он поставил счастье Лены выше своего собственного. А Ёже-Вождь вообще по заданию должен был чуть ли не семью создать, а точнее, найти того, с кем сможет быть на равных, кто примет его и будет принят им.
— Откуда знаешь? — озадачилась я, удивленно посмотрев на парня. Катюха мне таких подробностей не рассказывала…
— Джессо подслушал их с помощью «жучков» и недавно поделился со мной. Хотел, чтобы я передал тебе и успокоил, — признался Фран.
— Фу на вас, интриганы! — хмыкнула я. — Вечно этот Зефирный король интриг втемную играет!
— Хотя сам светлый, — глубокомысленно изрек мой жених, явно намекая не только на белый мундир, но и на чистую душу несостоявшегося лидера Мельфиоре и заговора с целью уничтожить мир.
— Это да, — кивнула я. — Знаешь, Фран, это здорово — находить свет в своей душе и очищать ее им. Джессо удалось.
— Нам тоже, — улыбнулся парень и, заглянув мне в глаза, прошептал: — Потому что ты мой свет, Маша. Я живу для тебя.
Повисла тишина. Я вспоминала давний диалог и улыбалась парню, чувствуя, что из глаз вдруг побежали слезы. Слезы радости. Кто же знал, что когда я говорила Франу о том, что он найдет свой свет, что сумеет его поймать, и что найдется тот, для кого он будет жить, я, фактически, говорила о себе?.. Судьба и впрямь странная штука… В глазах иллюзиониста промелькнула растерянность, а я поймала его руку, поцеловала бледное тонкое запястье и, не отрывая взгляд от зеленых мудрых омутов, тихо сказала:
— Я твой свет, а ты — мой. И я живу для тебя. С того самого дня, как поняла, что люблю тебя больше жизни, Фран.
На губах парня заиграла счастливая улыбка. Его мечта сбылась. Он поймал свой свет, нашел свое счастье, равно как и я. Фран вдруг сунул руку в карман штанов и извлек оттуда маленькую металлическую брошку-стрекозу с серебристым брюшком и зеленоватыми крылышками. Протянув ее мне, он, не скрывая улыбки, сказал:
— Помнишь, Принц-Балбес говорил, что женщинам обязательно надо комплименты говорить? Помнишь, учитель-жадина заявлял, что им нужны подарки? А помнишь, я ответил, что на самом деле нужны лишь чувства?
— Ты не это ответил, — усмехнулась я. Фран ехидно хмыкнул, но продолжил:
— Смысл был тот. Потому что когда любишь, можно поймать маленькую стрекозу и подарить ее, сказав: «Люблю». Большего будет не нужно. Ведь так?
— Так, — улыбнулась я.
— Тогда… — Фран поднес стрекозу к моей ладони и тихо сказал, впервые обратившись ко мне на французском языке: — Je t'aime, Маша.
— Фран… — на большее меня не хватило. Сердце затопила любовь, нежность и безумное желание обнять иллюзиониста и больше никогда не отпускать. Он сказал: «Я люблю тебя», — на своем родном языке! И это дорогого стоило… Я взяла из его рук стрекозу и, глядя в глаза парню, прошептала: — Je t'aime, Франческо…
Парень широко и открыто улыбнулся, а в следующий миг сгреб меня в охапку и прошептал:
— Поймал… Я тебя поймал…
Сердце пропустило пару ударов, а слезы припустили еще сильнее. Слезы, которые я раньше прятала, считая слабостью. Но ведь с этим безумно сильным, но очень чистым, светлым, мудрым человеком я могу позволить себе немного побыть слабой. Лишь немного. Ведь он всегда меня поймет… Хотелось смеяться и плакать одновременно, а в душе бурлил восторг и какое-то странное, давно забытое, по-детски наивное счастье. Ведь я поняла, что он говорит о том самом диалоге. Я тогда сказала, что свой свет он когда-нибудь обязательно поймает, и вот сейчас, видимо, он впервые понял, что и впрямь это сделал…
Я обняла иллюзиониста в ответ и тихо сказала:
— Поймал. А я поймала тебя. И никогда не отпущу.
— Я и не уйду, — шепнул Фран и, чмокнув меня в щеку, улегся справа от меня, а затем заявил: — Стрекоза — мой новогодний подарок. Преждевременно, ну и ладно. Я ее купил на деньги, заработанные не на ферме. Недавно наткнулся на статью о том, что в городе пройдет чемпионат по шахматам, и решил поучаствовать. Он прошел пару дней назад, а я выиграл. Вот результат.
— Спасибо… — офигело прошептала я и прижалась к груди фокусника, крепко его обнимая и осторожно сжимая в ладони брошку-стрекозу.
— Не за что, — улыбнулся парень. — Должен же я был порадовать свою невесту? И поймать свой свет.
— Ты меня давно поймал, — фыркнула я, чуть отстранившись, и несильно стукнула парня кулаком по лбу. — А то это что, ловля на живца получилась?
— Ты совсем не разбираешься в рыбалке, — протянул Фран ехидно. — Эта стрекоза, скорее, нахлыстовая мушка-имитация, а раз ты на нее попалась, ты… голавль. Или язь. Или ты жерех?
— Фран, откуда такие познания в рыбалке? — офанарела я, начхав на то, что меня только что к трем видам рыб причислили.
— Ты еще многого обо мне не знаешь, — хитро протянул парень, ехидно сверкая изумрудными глазюками.
— Ага, как с шахматами, — хмыкнула я и начала разглядывать свою «наживку». — Не знала, что ты умеешь играть. Я в детстве тоже любила.
— Значит, сыграем как-нибудь, — приказным тоном заявил парниша и, отобрав у меня свой подарок, положил его на тумбочку справа от себя и вырубил находящийся там ночник.
— Обобрал! — возмутилась я, укладываясь на спину и глядя в почти не видный во мгле ночной потолок. — Фран, верни стрекозу, я всё прощу!
— Ты не Остап Бендер, а я не отец Федор, — блеснул знанием «Двенадцати стульев» мой умняша. — Да и стрекоза на колбасу не тянет. Так что фраза: «Отдай колбасу, я всё прощу!» — неактуальна.
— Фу на тебя! — фыркнула я. Но дальше возмутиться мне не дали.
Фран нашел очень и очень эффективный способ прервать мои словесные излияния, к тому же безумно приятный. Губы иллюзиониста нежно накрыли мои собственные, а его пальцы зарылись в мои волосы. Я тонула в его любви и бесконечном чувстве абсолютного счастья. Наши губы, словно крылья бабочек, невесомо и очень нежно разжигали огонь в наших душах. Мягкие, осторожные прикосновения начали превращаться в чувственные, страстные. Кончик языка парня скользнул по моей верхней губе, обводя ее контур, и я подчинилась молчаливому призыву. Фран углубил поцелуй, нежно коснувшись языком моего нёба, а его ладонь скользнула по моей щеке, шее, и замерла напротив бешено бьющегося сердца. Нет, он не лапал меня за грудь и не пытался сотворить что-то пошлое — он просто прислушивался к моему бешеному сердцебиению, вбирая его в свою ладонь и безумно нежно целуя мои губы. Мои руки скользили по его спине, зарывались в мягкие шелковистые светлые пряди, а моих босых ступней вдруг коснулись ледяные ноги Франа. Иллюзионист, этот «маленький восемнадцатилетний мальчик», полностью доминировал надо мной. Его прикосновения, потерявшие робость, но безумно чувственные, заставляли меня теряться в ощущении безграничного счастья. Он играл моими губами, то чуть оттягивая их, то прикусывая, но сразу же начиная нежно ласкать, а затем углублял поцелуй, сплетая наши языки в причудливом танце страсти, нежности и любви. Феерия чувств, взрыв эмоции, фейерверк сливающихся в едином порыве прикосновений… Наконец, парень оторвался от меня, но тут же начал покрывать поцелуями мое лицо, осторожно коснувшись кончиками пальцев моих скул и осушая соленые дорожки, что не так давно расчертили на моих щеках слезы абсолютного счастья. Я счастливо жмурилась и выводила на его спине непонятные даже мне узоры, которые причудливым образом складывались в символ Ом — изначальную мантру, знак истинной гармонии…
И вдруг Фран шумно выдохнул, чмокнул меня в нос, собственнически сгреб меня в охапку и улегся на бок, прижимая к себе так крепко, что у меня даже дыхание перехватило. Я устроилась так, чтобы иметь возможность хотя бы вздохнуть в загребущих лапках хозяина моей жизни, и подумала: «Да твоя я, твоя, не потеряешь ты меня, не бойся…» Прижавшись щекой к его груди, затянутой в черную футболку, я наслаждалась странным, но очень приятным ощущением единения, а иллюзионист вдруг прошептал:
— Как только выходные закончатся, подадим заявление. Сразу.
— Как скажешь, — хмыкнула я, ехидно подумав, что гормоны таки дали о себе знать, и Фран тоже не железный. В принципе, я была бы не против, если бы мы не ждали до свадьбы, но у Франческо морально-этические принципы временами зашкаливали не меньше, чем у Катькиного шипастого инквизитора, и до свадьбы честный до безобразия иллюзионист ничего предпринимать не собирался. У него ведь не так давно был «день варенья», и совершеннолетие огрело моего жениха по зеленому… в смысле, по светло-русому затылку. А потому через месяц я запросто могла стать женой мсье Легранда. И я была этому рада. До безумия рада.
— Ты сама-то хочешь этого? — вдруг спросил парень, и я возмущенно фыркнула.
— Естественно! Я бы не согласилась, если бы не хотела! — попыталась вправить ему мозги я. — И вообще, неуверенность в себе тебе не к лицу, мой милый, няшный, хороший, добрый принц.
— Это привилегия сэмпая, — усмехнулся парень.
— Да пофиг, — поморщилась я.
— Ладно, тогда я буду Принц-Лягух.
— Иди на фиг! Ты не лягушка!
Я аж подскочила, но Фран поймал меня, притянул к себе и прошептал мне в губы:
— Нет, не лягушка. Но знаешь, по одной вашей сказке принцессу заколдовали, превратив в лягушку. А вдруг сказка ошиблась, и заклятию подвергся принц?
— А я тогда Иван-Дурак? — ухмыльнулась я, нависая над парнем, и чмокнула чуть припухшие тонкие губы.
— Иван — вряд ли, я же не гей, а вот остальное…
— Редиска!
— Нет. Принц.
Я рассмеялась и осторожно поцеловала парня. Он ответил, зарываясь в мои волосы тонкими, аристократически-бледными, вечно холодными пальцами, и я вдруг подумала, что большего счастья, чем быть рядом с любимым человеком, существовать просто не может… Оторвавшись от губ иллюзиониста, я чмокнула его в нос и улеглась рядом, радостно улыбаясь и прислушиваясь к нашему бешеному сердцебиению. Заснула я на удивление быстро, но перед тем, как провалиться в сон, услышала тихий, полный нежности голос Франа, произнесший всего одно слово.
«Люблю»…
***
Утром тридцать первого числа трудовой народ разъехался по домам, и мы с Ленкой и Катюхой, завершив дела на ферме только вечером, начали готовить праздничный ужин. Сваяв кучу всякой всячины в японо-итальяно-русских традициях, мы решили немного отдохнуть и устроили прощальный девичник, валяясь на моей койке (Ленка, правда, откосила, сев в кресло. Обидно. Чем я хуже Принца? Хнык…). Мы с сестрами не прощались — просто вспоминали веселые моменты прошлого, забавные истории и рассказывали о том, что творилось на душе. После этого я отправилась прощаться с мафией и каждого одарила своим добрым, но ехидным пожеланием, причем, что примечательно, никто не обиделся, а наоборот — многие даже дали пару-тройку ценных советов и высказали мне свои пожелания. Фран, насколько я знаю, тоже успел с народом попрощаться и по своему обыкновению всех затроллить, но, как он потом рассказал, принес каждому извинения за то, что порой его слова бывали очень жестоки, что вогнало в дикий афиг Бельфегорину и Ананаса. Кстати, о монархе. Прощаясь с женишками моих сеструх, я повелела Царской Моське и Хмурой Харьке беречь моих сестер, и они мне это клятвенно пообещали (если, конечно, клятвой можно назвать слова: «Ши-ши-ши, леди сомневается в Принце и его любви к его единственной Принцессе? Не стоит! Иначе Принц превратит ее в кактус!» и «Травоядное, не говори ерунды! Я не собираюсь бросать твою сестру! Думай, что произносишь, иначе — камикорос!» В принципе, если переводить на адекватно-русский с маньячно-пафосного, то да — они мне всё же заботиться о сестрах пообещали). Я осталась довольна этими холериками и пожелала им счастья — искренне и от всей души. Ну а в десять вечера все обитатели нашего дома, переодевшись, собрались в гостиной. В центре комнаты стоял длинный прямоугольный стол, окруженный стульями; у правой стены, между двумя креслами, примостился светло-коричневый диван; напротив него находилась «стенка» еще советского производства из светлого шпона; напротив двери, у окна, сияла огнями высокая искусственная ёлка; пол укрывал пушистый бежевый ковер; а на стенах, оклеенных бежевыми обоями, висели репродукции лесных пейзажей. Мы с сестрами натаскали с кухни готовый хавчик и соизволили накрыть на стол, после чего к нам заявились мафиози, приодевшие каждый свои родные шмотки плюс свитера, купленные нами (а как иначе? Зима! Крестьянин, начхав на обогрев, изволит замерзать-с!). Кстати говоря, Ленуся выпендриваться особо не стала и надела не платье принцессы-вамп а-ля «Я сбежала из дурдома, сказав родным, что была на шабаше», а вполне себе адекватный черный брючный костюм, в котором ходила в институт — с двубортным пиджаком и широкими брюками. Катюха напялила любимые черные брюки-клёш, которые считала удачной альтернативой юбке, черную блузку с широкими рукавами а-ля «Я летучая мышь, косплеящая Рюука, и мне пофиг, кто что скажет» (хотя это я просто придираюсь, потому как кофточка-то симпатичная была) и алый галстук, являвшийся то ли просто неизменным атрибутом, то ли талисманом на удачу, а также скромненький черный однобортный пиджак. Я же, так как мне никуда уходить не грозило, решила выпендриться и напялила крайне редко мною надеваемое темно-зеленое шелковое платье в пол на широких бретельках, плавно переходящих в лиф, идеально облегавшее фигуру, но расклешенное книзу. Обула я черные туфли на шпильке, а волосы, в отличие от моих сестер, просто собравших их в хвост заколками, уложила в довольно симпатичную прическу с помощью бигудюшек и фена. Кстати, накраситься мне не дал Фран, заявив, что любит меня, а не штукатурку, которой я собралась намазаться, и я это гиблое дело решила бросить. Оставим тушь для встреч с деловыми партнерами, а не для Нового Года в кругу семьи, ага… Поначалу народ был очень подавлен и разговор не клеился — вот когда я пожалела, что с нами не было Ямамото — однако потом граждане постепенно начали приходить в себя, возможно, благодаря тому, что я врубила негромкую музыку, а Катюха, решив побыть тамадой, начала толкать веселые тосты и травить анекдоты. Вскоре мы уже болтали, как ни в чем не бывало, и отрывались по полной: Фран язвил всем и каждому; я ему в этом активно помогала; Скуало рассказывал восхищенной Ленке эпическую сагу: «Как я с мечом на дракона… то бишь на Первого Императора Мечей ходил»; Рёхей спорил с Дино о том, как надо начинать утро — с пробежки или с обхода всех домашних на предмет проверки вопроса: «А как вы тут поживаете, не скопытились ли за ночь без меня, босса вашего, незаменимого?» — кто за что радел ясно и так; Катька спорила с Мукуро о какой-то ерунде, а именно: повлияет на того Франа, который останется со мной, или нет, изменение прошлого, причем мы-то с Франом точно знали, что нет — нам Шалин-старший об этом поведал в разговоре под сакурами и все об этом отлично знали, но Фей же не мог не выпендриться; ну а Тсуна с довольным видом болтал с Джессо о перспективах отношений их семей. Один Хибари был бука букой и по большей части молчал, жуя свой извечный японский хавчик и время от времени почесывая прибалдевшую у него на плече канарейку. В одиннадцать Катюха объявила танцы и потащила на танцпол — то бишь подальше от стола, поближе к коридору — ничуть не сопротивлявшегося Саваду, а я, заявив: «Хаято, покажи мне класс и свой исключительный музыкальный слух», — схватила за руку бурчавшего динамитчика и потянула следом за ними. Краем уха я услышала диалог своей сестры и босса мафии, где тот заявил, что если бы не наша помощь, у него ушло бы еще много лет на то, чтобы понять, что он не бесполезен и вполне может быть достойным боссом Вонголы, а еще он сказал, что больше не хочет равняться ни на Джотто, ни на себя из десятилетнего будущего — он хочет просто планомерно работать над собой и стать человеком, который сможет с уверенностью сказать, что жизнь прожита не зря и он в своей жизни сделал всё, что мог. Дальше я прислушиваться не стала и завязала с Хаято прощальную беседу. Если честно, расставаться с ним, равно как с Мустангом и Зефиркой-куном, мне не хотелось, но такова жизнь, и порой приходится говорить «прощай», даже если отчаянно этого не желаешь. Гокудера пожелал мне счастья и сказал, что я и правда стала ему самым настоящим другом, хоть он и не понял почему, а я пожелала ему найти в своем мире сильную, но покладистую женщину, которая сделает его счастливым, и он, что интересно, сказал, что, пожалуй, всё же поищет таковую (а не просто подождет, когда она ему на макушку с небес свалится, как планировал раньше), потому как «такая всё-таки наверняка есть» — цитата никотинового мальчика. Далее я танцевала с Дино, которому пожелала не забывать о том, что он не только босс семьи, но и просто отличный человек, ну и, конечно, исполнения его мечты о нахождении госпожи Каваллоне, на что мне ответили объятиями и словами: «Будьте счастливы и не забывайте нас». Джессо же подарил мне незабываемый вальс и с хитрой лыбой заявил о том, что, несмотря на то, что он знал о планах Шалиных по поводу контракта с Крапивиным и познакомил меня с ним только по их просьбе, всё это время он стремился к тому, чтобы смягчить удар от потери контракта и пытался выровнять положение на ферме поиском других деловых партнеров. Я принесла ему искрение извинения, причем уже в который раз, ведь мы с ним общались на эту тему сразу же после боя, да и потом несколько раз, и извинения были приняты, но Джессо заявил, что он вообще-то клонит не к тому. На вопрос: «А к чему?» — он ответил: «К тому, что за последние недели я успел договориться еще со многими. Это мой новогодний и прощальный подарок. Не теряй силу духа, которая меня в тебе привлекла». Я растерялась, но тут же взяла себя в руки и, обняв белоснежного предводителя Мельфиоре, сказала: — Спасибо, Бьякуран. Я тебя не забуду. Будь счастлив. — Всенепременно, — серьезно ответил он и, посмотрев мне в глаза, не пряча свои собственные за полуопущенными ресницами, сказал: — Счастье — это то, за что надо бороться. И я за свое счастье собираюсь сражаться. Потому что я понял: жизнь — это всё же не игра, и второго шанса мне не дадут. Потому я не буду больше играть — я буду просто наслаждаться жизнью. Чего и тебе желаю. — Спасибо, — улыбнулась я. — Я твоим советом обязательно воспользуюсь. — В кои-то веки, — ехидно усмехнулся Джессо, но по глазам его я поняла, что он на меня абсолютно не обижается, и улыбнулась в ответ. Ленка успела повальсировать и с Суперби, и с Принцем, после чего попросила о танце Франа, и тот, что интересно, не отказал. Когда они закружились по коридору в вихре вальса, Бэл ехидно прокомментировал: — Встретились два соционических Бальзака. Хватай своего, Мария, а то мой его в депрессию утащит. — Это еще кто кого утащит, — хихикнула я. — Пессимизм — их стихия, и им в ней вполне комфортно. Так что если и утащат друг друга, не страшно. На то, Принц, мы с тобой и Наполеоны всё в той же Соционике, чтоб их из депры вытягивать. — Кто знает, — туманно изрекло Сиятельство и потащило меня танцевать. — Позаботься о моем немилом кохае. А то он любит влипать в неприятности: язык за зубами держать не способен. — Способен, — фыркнула я, начиная вальсировать. — Как и Ленка. И кто о ком из нас заботиться будет — еще вопрос. Хотя, думаю, что мы оба друг о друге. А вы с Ленкой заботьтесь друг о друге и о живностях, которых забираете, ясно? — Могла бы этого и не говорить, — фыркнул Принц без королевства, второй раз одаренный мною сим напутствием. — Ну, равно как и ты, — усмехнулась я, и мы друг друга поняли, на этот раз — без угроз. Мы выполним обещания и позаботимся о дорогих нам людях, потому что это для нас теперь самое главное. К полуночи Катька успела перетанцевать абсолютно со всеми (за исключением одной до безобразия хмурой по жизни личности со шпионскими замашками), равно как и я, кстати, а оба наших фокусника — устроить невообразимое шоу иллюзий. Минут за десять до того, как президент начал толкать речь по телевизору, Катька притащила свою сумку (хомяк, блин — всё свое ношу с собой!), а я притаранила заранее заготовленные подарки и вручила их всем присутствовавшим. Народ принял подношения хозяев дома, где гостил, с благодарностью и, вскрыв оберточную бумагу, разразился почти дружным хохотом — некоторые личности смеяться в силу собственного пафоса не стали. Мукуро достался хрустальный колдовской шар на батарейках, до которого как дотронешься, в нем фиолетовые молнии загораются, причем на подставке я написала маркером: «Собственность Феи, родом из иного измерения, руками не трогать: заколет током не хуже, чем иглы владельца — сарказмом»; Рёхею — копия чемпионского пояса по боксу, купленная мной по интернету (пусть порадуется няшка трудолюбивая — заслужил!); Бельфегору — статуэтка мультяшного гуся, стоявшего в позе Наполеона, с надписью: «Царь. И не колышет»; Скуало — металлический гребень, сделанный под старину, к которому я умудрилась прикрепить брелок с кавайным лупоглазым мальком; Гокудере — томик Ницше, известного женоненавистника, портрет которого у него на двери так и висел, кстати, с закладкой в виде заламинированного вязаного белого прямоугольника, на котором красовалась вывязанная синим русская пословица: «Бабка с кашкой, а дед с ложкой» (тонкий намек на толстые обстоятельства). Дино был одарен фигуркой пони, тянущего повозку, в которой сидели колхозники с транспарантом: «От работы дохнут кони, ну а я — бессмертный пони!»; а Тсуна — темно-бежевым вязаным шарфом, на котором я с одной стороны вывязала белым русскую поговорку: «К чему душа лежит, к тому и руки приложатся», а другой — цитату Александра Кумора: «С героями трудно чистить картошку». Хибари, с надеждой, что меня всё же не закамикоросят, я подарила копилку в виде свинки, напоминавшую поросенка Досю из рекламы хим-быт ерунды, которой повесила на шею табличку, гласившую: «Всё в дом, в том числе и себя!» — и, что интересно, магический камикорос «прям в глаз» меня миновал — наверное, любителю зверушек хрюшка понравилась. Бьякуран стал довольным (не говорить же «счастливым», правда?) обладателем статуэтки Амурчика в древнегреческой тоге, причем намек на его собственную крылатость и вредность не меньше, чем у этих ехидных представителей греческой мифологии был им понят и воспринят адекватно; ну а Франу досталась милая, добрая, няшная вязаная лягушка. Всё, что было связано, то бишь игрушка, закладка и шарф, делалось лично мной, и народ это понял и оценил: Гокудера даже закладочку выкидывать не стал, а Тсуна заявил, что картошку чистить куда приятнее, чем геройствовать, так что он лучше бы Нане на кухне помогал, чем со всякими захватчиками мира дрался, но от судьбы не уйдешь, так что он будет чистить картошку в перерывах между сражениями, а чтобы трудностей в готовке у Наны и девушки, которую он когда-нибудь встретит и полюбит, с ним не возникало — в герои не пойдет, а будет просто Тсуной. Меня за мои подарки даже поблагодарили, причем все, включая счастливого свинообладателя, который нехотя пробурчал, что не собирается больше отдавать работе всего себя без остатка и на дом время у него будет. Сестрам же я подарила то, что вязала начиная с лета: Катьке — набор салфеток, а Ленке — черную шаль. Мне же тоже выдали подарки: Принц вручил стилет без лески, а Гокудера — одно из множества колец, которые носил «для красоты», и кольцо Урагана, не являвшееся ничем особенным — просто проводником энергии (короче, до всяких там колец Вонголы и Маре ему было как до Кореи на собаках). Я попросила Катюху передать Ямамото коробочку, в которой покоился медальон с фотографией самого мечника, скакавшего галопом по осеннему полю, которую я сделала давным-давно, после чего раздала каждому из присутствовавших фотографии, которые делала на мобильный с момента, как узнала, кто они, и что они должны будут вернуться в другой мир. Там были запечатлены и их трудовые будни, и опыты с руинами, и поездки в город, и наши застолья, и скачки на лошадях, и просто прогулки по российским просторам… Короче говоря, посмотреть было на что, но смотреть никто не стал, потому как время поджимало, и мы, включив телевизор и вырубив музыкальное сопровождение, чтобы не пропустить бой курантов, попрощались, причем многие даже обнялись со мной. Мукуро же откупорил бутылку шампанского, выстрелив пробкой в потолок и обдав всех присутствовавших содержимым пузатой зеленой бутылки, за что получил от меня выговорешник, сопровождаемый воплями и размахиванием рук. Выслушав меня и разлив шампусик по фужерам, Фей ухмыльнулся и, заявив: «Шутка», — убрал последствия «выстрела», которые оказались лишь иллюзией. — Ну ты вообще… — протянула я. — Это «мстя» за мой выигрыш? — Я не мстительный, у меня просто хорошая память, — глубокомысленно изрек Дикобраз и получил фантиком… ну, почти в лоб — он его перехватил. Трезвенники налили себе газировку, по структуре напоминавшую шампанское, так что на худой конец сошло, как заменитель, и как только Президент закончил толкать речь и раздался первый удар, мы хором воскликнули (ну, не все, но это мелочи): «Счастья вам!» — и, чокнувшись, осушили бокалы. Повисла тишина, наполняемая гулкими ударами Кремлевских часов, а я смотрела в ставшие за эти полгода родными лица и прощалась с ними с улыбкой на губах. Смотрела в глаза, полные веры в чудо, в лучшее и в самих себя. Запомнить каждую улыбку, каждую черточку лиц людей, ставших такими родными и близкими, каждый взгляд, желавший счастья и с надеждой смотрящий в будущее — вот чего я хотела… Фран осторожно сжал мою ладонь, и с последним ударом курантов комнату озарила последняя белая вспышка. Свет развеялся, оставив пустоту и звеневшее у меня в ушах многоголосое: «Будьте счастливы!» Лишь одно осталось неизменным — мою ладонь сжимали холодные тонкие пальцы иллюзиониста, и я, обернувшись к Франу, с грустной улыбкой прошептала: — Ну, вот и всё. — Нет, это только начало, — улыбнулся иллюзионист и, крепко обняв меня, нежно поцеловал, зарываясь в мои волосы пальцами и отдавая всего себя. Я ответила на поцелуй, закрывая глаза, и подумала: «Ну и кто из нас пессимист? Точно не ты…» — и почему-то почувствовала, что он прав — это лишь начало. Начало незабываемого забега длиною в жизнь…***
POV Лены. После вспышки белого света нас словно куда-то дернуло, и мы с Бэлом, державшиеся всё это время за руки, оказались в просторной комнате, обставленной в готическом стиле старинной мебелью, из которой мне в глаза первым делом бросилась огромная кровать под пологом из бордового атласа. — Добро пожаловать в наши владения, Принцесса Каваллини! — торжественно изрек Бельфегор на итальянском, который я (офигеть не встать! Магия!) восприняла как родной, и потянул меня к кровати. — Ты мечтала о такой кровати, так что я не стал заранее говорить, что она у меня есть. К тому же, была вероятность, что после показушничества босса тут всё изменилось, но я надеялся, что обстановку скопируют. Скопировали, так что сюрприз. — Бэл, это нечто, — восторженно прошептала я всё на том же итальянском, который, похоже, стал мне и впрямь вторым родным языком, и провела рукой по атласному алому покрывалу. Восторг свой я даже описывать не берусь, потому как я готова была петь, плясать и прыгать от радости, а это ну вот ни разу не в моем характере. Я в другом мире. Я. В другом. Мире!!! Счастье, неужели ты есть? Хотя да, точно есть. Мне это Бэл уже доказал своей искренней улыбкой и любовью. Вот только жаль, что я больше не увижу Машу… — Не спорю, — усмехнулся Принц. — Ты довольна? — Шутишь? Более чем! — улыбнулась я и кинулась осматривать апартаменты. Меня переполнял дикий восторг от того, что со мной приключилось самое настоящее чудо, и одновременно я грустила из-за потери сестры, но в целом я была счастлива и не собиралась начинать хандрить. Массивный дубовый письменный стол у окна мне пришелся по душе больше всего после поистине царской кровати, потому как он был резным, впрочем, как и вся остальная мебель, и явно старинным, а старинные вещи я любила. Вид за окном второго этажа, которое располагалось в правой от кровати стене, открывался просто сказочный: заснеженный лес и площадка перед домом, мощеная крупным булыжником и очищенная от белого покрова. Бордовый ковер, устилавший пол, и резные шкафы, стоявшие вдоль стены напротив кровати, я описывать не буду, равно как и кожаное кресло в углу, рядом со столом, возле которого примостился небольшой круглый журнальный столик на тонкой высокой ножке, заменявший, похоже, Принцу прикроватную тумбочку… Да уж, не собиралась описывать, но описала. Я и впрямь само противоречие. Кого бы в подобных изменениях моей прежде целостной личности обвинить?.. Обвиняемый нашелся сам: Бэл подхватил меня на руки, подтащил мои бренные кости к кровати, рухнул на нее и усадил меня себе на колени. Я обняла Принца, и пару минут мы сидели молча, а затем он тихо сказал: — Я счастлив, что мы вернулись. — Я тоже, — улыбнулась я, не отпуская его из объятий, а Бельфегор вдруг изрек нечто довольно странное и ему не свойственное. — Я не собираюсь пока уходить из Варии, но я теперь обязан думать не только о себе, но и о нашем будущем и будущем нашей семьи. Потому, думаю, стоит намекнуть временному правительству в моем королевстве на то, что я жив и через пару лет могу вернуться. Право на престол у меня никто не отнимал, а правит страной наместник, так что это не будет столь серьезной проблемой. — Ты серьезно? — опешила я и отстранилась, сдвигая челку Принца с глаз. — А как же Вария? А как же то, что ты не сможешь больше охотиться?.. — Переживу, — фыркнул он и заколол челку невидимками. — В конце концов, может, буду иногда выполнять тайком какие-нибудь миссии с капитаном. Я не хочу, чтобы мои дети оказались лишены будущего, которого достойны. — Спасибо, — пробормотала я, обнимая Бэла. — Я же глава семьи, я должен заботиться о нашем будущем, — усмехнулся Принц, расстегнул мою заколку и, зарывшись пальцами в мои волосы, спросил, глядя мне прямо в глаза: — Лишь поцелуй. Можно? Я растерялась и почувствовала, что начинаю паниковать, но подумала, что если это будет Бельфегор, то ничего ужасного со мной не случится, а потому нерешительно кивнула. Бэл притянул меня к себе и осторожно коснулся губами моей щеки. Знакомое, ничуть не страшное прикосновение заставило меня немного расслабиться, и рука Бэла скользнула мне на спину, а вторая продолжила перебирать пряди моих волос. Я смотрела в алые глаза Бельфегора, наполнявшие меня уверенностью и спокойствием, а его губы медленно заскользили по моей щеке и вскоре очень осторожно коснулись моих собственных губ. Это было невинное, легкое и очень нежное прикосновение, не вызвавшее во мне лавину ужаса и неприязни, и Принц, поняв это, начал осторожно меня целовать. Я нерешительно ответила на поцелуй, и поняла, что не так уж всё и плохо, и тотального дискомфорта или паники сей процесс мне не принес. Напротив, это было даже… приятно. Я обняла Принца за шею и зарылась пальцами в соломенные пряди, а его губы, дрогнув, замерли, и Бэл отстранился. — Что не так? — озадачилась я. — Ну, скажем так: я хоть и Гений, хоть и Принц, но не железный, — фыркнул он и, упав на спину, провел по лицу ладонями и шумно выдохнул. — Ясно, — пробормотала я, сползая с его колен и усаживаясь рядом. — Бэл, но я правда стараюсь. И если честно… мне было приятно, а страх хоть и был, но не такой уж большой. — Знаю, — усмехнулся Принц и взял меня за руку. — Было бы тебе неприятно, ты бы не ответила. Я упорный, так что добьюсь того, что фобия исчезнет. Но… терпения мне, терпения. — Прости, — пробормотала я, отворачиваясь от него, и уставилась в пол. — Прощаю, — великодушно изрек Принц и, поднявшись, снова меня обнял. — Ну что, идем на поиски капитана и мелкой французской гадости? — Бэл, у меня к тебе всего одна просьба — больше я ни о чем не попрошу, — нахмурилась я, и Принц напрягся. Он не любил, когда его о чем-то просили. — Какая? — спросил он, явно не собираясь говорить: «Что угодно, дорогая!» — это совсем не в его характере. — Не кидай больше стилеты во Франа. Он не лягушка, и ему тоже больно. Бэл призадумался, а затем кивнул и сказал: — В него самого не стану. Но в его шапку — уж извини! Его шуточки меня бесят. — Настолько, что ты не можешь сдержаться? — вскинула бровь я. — Он хуже Графа? Бел нахмурился, а затем рассмеялся и, потрепав меня по волосам, сказал: — Ладно. Понял. Ты права, терпения мне эти полгода прибавили, так что переживу. А чтобы желания нашпиговать его шапку стилетами не возникло, велю ему ее больше не носить. Думаю, он будет рад. — Определенно, — улыбнулась я, радуясь тому, что Бельфегор понял: Фран тоже человек, причем человек неплохой, и заслуживает хотя бы каплю понимания. — Но надо бы Сета с Принцем поискать. Они, наверное, в конюшню попали? — Как же я хочу переименовать твоего наглого кота, — не в тему проворчал Бельфегор, которого мой черный пушистый любимец просто обожал, но как только Его Высочество пыталось меня обнять, выпускал когти и норовил это самое Высочество расцарапать. Ревность — страшное чувство! Впрочем, она была взаимна, а Бэл еще и говорил, что одного «Принца» мне должно быть достаточно и «этому беспардонному зверю с манией величия, постоянно лезущему Принцессе на руки, даже когда ее обнимает ее жених» надо дать другое имя. Ага, разбежался! Я когда кота «Принцем» называю, сразу двуногого монарха вспоминаю… — Нельзя, Бэл, нельзя, — хитро протянула я. — Не вгоняй кошака в когнитивный диссонанс, не создавай ему раздвоение личности! И вообще, вы же ладите! Вспомни, как балдежно он урчит, развалившись у тебя на коленях, когда ты сидишь в кресле с книгой и гладишь его? Вспомни, как ты сам довольно от этого улыбаешься! — Два Принца — это перебор! — фыркнул мой эгоцентричный монарх. — Ну… — я призадумалась и всё же решила вскрыть карты, а потому прошептала Бельфегору прямо в ухо: — Знаешь, ты мой Принц, а он Кошачий Принц, и когда я его так называю, вспоминаю твою улыбку. Так что не злись. Тебе не идет. Улыбка тебе больше к лицу. Бэл призадумался, сосредоточенно хмурясь, вздохнул, поморщился, а затем вновь призадумался. Да уж, не хотела кота в диссонанс ввергать — ввергла жениха. В голове Принца явно шел активный мыслительный процесс, а в душе — борьба с самим собой, мне же вспомнился интернет-прикол про него, сиятельного, цитирую: «Бэл подумал. Ему понравилось, и он подумал еще раз». Нет, это я не ехидничаю (ну почти), я просто описываю ситуацию! — Ладно, пусть будет Кошачьим Принцем! — наконец изрек мой Царь (не путать с Королем Ада и Иваном Грозным) и усмехнулся. — Но на ночь мы это наглое животное из комнаты будем выгонять! Равно как и в моменты, когда я захочу тебя обнять, потому что мне надоело уворачиваться от бритв, которые ему когти заменяют, всякий раз, как пытаюсь тебя обнять! И ведь со стилетами его не познакомить… — Фу! Даже не говори такого! — возмутилась я и пихнула Принца в полосатое плечо. — Ши-ши-ши, ладно, говорить не буду, — многообещающе изрек Бэл, но в багровых омутах промелькнуло ехидство, и я поняла, что он просто шутит и ничего нашему коту не сделает. — Бяка, — улыбнулась я и, обняв Бельфегора, положила подбородок ему на плечо. — Вы ведь с ним отлично ладите, за исключением моментов, когда я подхожу к одному из вас на расстояние прикосновения! — Это мужская дружба, подкрепленная ревностью и соперничеством за внимание дамы! — блеснул своей иррациональной и явно вечно поддатой логикой монарх, и я рассмеялась, заявив: — Что за зоофилия, Бельфегор? В чем ты меня обвиняешь? К кому ревнуешь? — Не тебя, а твое внимание, — как-то очень тихо и чуть грустно ответил Бэл, но тут же ехидно усмехнулся и повелел: — Всё, идем искать кота, коня, Лягушку, Акулу и прочую живность! — Идем, — хмыкнула я, подумав, что это даже лестно, когда человека сравнивают с животным, ведь звери куда добрее, мудрее, и честнее существ, совсем не величественно именующихся «Homo sapiens». Принц встал и потянул меня за руку к двери. Но стоило лишь нам выйти в обитый деревянными панелями коридор, как слева от нас, в комнате неподалеку, раздался громогласный вопль: — Вроой! Какой отброс ковырялся в моих бумагах и забрал папку с делами Хранителей Вонголы?! Я порежу его на сотню частей!!! — Привыкай, — ухмыльнулся Принц, снимая невидимки и поправляя челку. — Рабочая обстановка. — Уже привычная, — фыркнула я, а из комнаты справа от нашей показался тринадцатилетний мальчонка, из-за чрезмерной худобы казавшийся младше своего возраста, со светло-русыми волосами, апатичным выражением лица и шапкой-лягушкой на голове. — Неужели вернулся патлатый капитан? — протянул парень, узрел зашишишикавшего Принца, замахал на него руками, словно пытался отогнать, и с пофигистичной моськой завопил: — Кыш, кыш, приведение! Зомби! Не ешь меня, я невкусный! Хотя ты и при жизни из меня кровь пить любил, мне не привыкать… Но не подходи, восставший из Ада, от трупов плохо пахнет! — Держись, Бэл, — хмыкнула я и поняла, что Принц борется с собой всеми силами, потому как он сжал кулаки и одарил парнишу лыбой, ясно говорившей об всем, что он хотел с ним сделать. Но «урок» Графа, а точнее, чаепитие с этим извращенцем явно пошло нам обоим на пользу, потому как Его Высочество шумно выдохнуло и всё же сумело взять себя в руки. — О да, — кивнул Принц мне в ответ и обратился к парнишке: — Слушай сюда, земноводное! С этого дня можешь не носить шапку. Но твои шуточки… Закончить Бэлу не дали: из комнаты слева, через три двери от нас, выскочил Суперби и с воплем: «Врой!» — понесся к лестнице, располагавшейся несколько правее наших комнат. Затормозив рядом с нами, он скомандовал мне: — Поступаешь в мое распоряжение — будешь секретарем Варии. И если у меня пропадет еще хоть одна бумага… Впрочем, с тобой не пропадет. Остальные документы восстановили, а этот — нет! Бездельники! — Ай, помогите! Еще один зомби! — заверещал Фран и замахал руками еще усерднее. — У этого даже части тела отваливаться начали — вон, руки нет… — Это было, мягко говоря, некрасиво, — раздраженно бросила я. — Привыкай, — хором изрекли «зомби», а по лестнице начали подниматься остальные варийцы. — А вот и подмога, — протянул хамоватый Туманчик, пряча руки в карманы, и, усевшись на корточки, заявил: — Лягушонку лучше спрятаться, чтоб в гущу боя не попасть. — А ты вокруг себя солью круг очерти, — усмехнулась я. — И в «зомби» ею же пуляйся — не спасет, зато вроде как поучаствуешь. — Ты чему ребенка учишь?! — возмутился Суперби. — Эта заноза ведь так и поступит! — Ой, Божечки, — протянул Фран апатично, — зомби привели демонессу! Ты суккуб? Хотя нет, слишком страшная… — Я помощница Гекаты, — перебила я Франа. — Потому и страшная. Кошмары милыми не бывают. — Самокритично, — фыркнул Бэл, а по коридору к нам уже неслись Леви-А-Тан с наэлектризованной дубинкой наперевес и Луссурия, точно такой, как в манге: в солнечных очках и с зеленым хохолком на лысой макушке. Казак в яое, блин… Леви был как всегда усат, бородат и крайне брутален в своем эпичном черном кожаном плаще, Луссурия же с малиновым боа на шее, в широких спортивных штанах цвета хаки и майке а-ля «я американский солдат, не смотрите на остальной прикид», явно прибежал с тренировки и потому успел напялить лишь очки и боа, как атрибуты своей расовой принадлежности к клану яойщиков всего мира. — Ах, кто вернулся! — пропел Луссурия, складывая ручки в замочек и посылая Суперби воздушный поцелуйчик. — Леви, убирай свои железки, это же командующий Скуало! Командующий, зачем Вы притащили еще и какую-то девицу? Меня позлить? Вы такой извращенец, хи-хи. Луссурия приложил ладонь к губам и захихикал, а Леви-А-Тан, убрав за спину свою электрическую дубину, заявил: — Уверен, что это они, Лус? — Вроой! Ты сейчас у меня получишь мечом по хребту — тогда узнаем, настоящий я или нет! — возмутился Суперби. — Кто рылся в моих бумагах?! — Маммон! — в один голос ответили оба Хранителя, и Луссурия послал блондину еще один воздушный поцелуй, взбесивший того еще больше. «Ну всё, Халк крушить», — подумала я и оказалась права. — Найду — прирежу! — возопил Суперби и ломанулся к лестнице. — Сделал ноги от Солнышка, — прокомментировала я. — Ты, похоже, не помощница Гекаты, а тролль, — протянул Фран, пытаясь меня заязвить. Обломись… зятёк, хе-хе! — Если не в плане расовой принадлежности, а в плане любви к язвительности, то ты прав, — пофигистично ответила я. — А до расы размерами не дотягиваю. — Зато повадками — вполне, — съязвил Фран, и я поняла, что жить здесь будет весело. — Мы с тобой одной крови, ты и я, — процитировала я «Маугли». — Начитана на уровень Киплинга? — Нет, это всё мультики. Книжный уровень несколько выше. Но я рада, что ты знаком с творчеством великого английского писателя, даже учитывая, что некоторые особо одаренные личности лишили тебя школы. — Я обучаюсь у репетиторов, но не бедной простолюдинке знать о преимуществах такого способа обучения. — Конечно, зато эта простолюдинка деньги экономить умеет. — Ты подружишься с Маммоном. — Неплохая перспектива. Он даст пару ценных советов. — И сдерет за них три шкуры. — Значит, обойдусь. Своим умом экономические дебри постигну. И без излишков в виде репетиторов — чтоб не шиковать. А то внимание лишнее к себе привлеку, враги-завистники появятся… — С таким характером и так появятся. — По собственному опыту знаешь? Во время нашего с Франом препирательства Бэл пояснял Леви и Луссурии, кто я такая, а именно: что Скуало назначил меня его секретарем, а Принцу я прихожусь невестой, и что родом я из далекой заснеженной страны, занимающей половину Евразии. Узнав, что на Суперби я не претендую, Луссурия смилостивился и заявил, что потерпит мое присутствие, а Леви с тяжелым вздохом пояснил Бельфегору, что времена нынче трудные, и его любимый босс почил смертью храбрых от разрыва сердца. Когда народ выяснил, кто я есть и с какого перепоя оказалась в лагере элитных наемных убийц, решено было топать вниз, и Луссурия заявил, что я, как женщина, обязана помочь ему с готовкой. Точнее, он объявил, что по случаю возвращения командующего хочет лично приготовить праздничный завтрак для офицерского состава, а потому изгонит с кухни повара, а в помощники возьмет меня. Последнее было сказано в приказном порядке, и я поняла, что уклониться не получится, но не попытаться не могла… — А я аномальная женщина, — пофигистично ответила я, подумав, что по крайней мере о возможных последствиях солнечный эксплуататор будет предупрежден. — И приготовить яичницу, не уронив при этом на пол хоть одно яйцо, не в состоянии. Как говорится, «руки не из того места растут», так что воздержусь. — Ничего, — усмехнулся боец стиля Муай Тай, любящий домашние дела. — Будем твою криворукость исправлять. — И яйца не жалко? — туманно вопросила я. — Куриные — нет, — хихикнул Луссурия и помчал к лестнице. — Жестокий век, — протянула я. — Мужчины грезят о плите и рюшках. — А женщины не умеют готовить, — добавил Фран. — Ой, как ты прав, — усмехнулась я и потопала к лестнице, по дороге осматриваясь в коридоре и считая, сколько дверей до лестничного прохода от нашей с Бэлом комнаты. Таблички развесить, что ли? А то еще заплутаю… — Но неспособность готовить или любовь к боа — не основной показатель личности. — Хочешь сказать, что можешь быть полезна? — с сомнением вопросил парень, шлепая за мной. Кажись я его заинтересовала так же, как Шалин-младший его взрослую версию… Вот уж точно — печалька! А может, и нет… Вдруг подружимся? Я ведь решила больше не замыкаться в себе… — Любой полезным может быть, надо только понять в чем, — пожала плечами я. — Вот без тебя не обойтись, если гостя надо выпроводить или от прилипалы отделаться, а я могу перечислить всех демонов, упомянутых в иерархии, расписанной Дукантом. Вопрос: кому оно надо? Так что я собираюсь пойти помочь Солнышку, авось научусь чему более полезному. Кстати, я утрирую, конечно: готовить я умею, причем довольно неплохо, но не люблю, и хоть и неуклюжа, но не до такой степени. Но это мелочи: у Луссурии, как у повара, мне точно есть чему учиться, хоть я перед отправкой в этот мир и прошла вместе с Машей курс «молодого бойца кастрюль и поварешек» у Катерины. Так что обузой я ему скорее всего не буду, ну а в остальном — как пойдет. — А я пойду посмотрю, как ты будешь бить варийскую посуду, как Маммон будет на тебе голосовые связки проверять и как парень, любящий помаду, будет хохолком о стену биться от такой помощницы, — заявил парниша, упорно топая за мной. — Не хочу распаляться на сотню дел, так что сконцентрируюсь на оттачивании мастерства язвительности. — То есть ты у нас в себе не уверен? — спускаясь по мраморной лестнице спросила я. — Боишься с несколькими делами не справиться? — Нет, хочу стать мастером в одном, — заявил Фран, а за его спиной раздался голос Леви: — Вы друг друга стоите! Бэл, ты что, мазохист? — Нет, он стопроцентный садист! — ответила я, а Принц зашишишикал. — Просто я не всегда и не со всеми протягиваю свой длинный язык, явно лишенный костей. — Какое знание анатомии, — съехидничал Фран. — Общая школа, домашнее обучение, — усмехнулась я. — С детства экономная была, не транжирила денежки опекунов. — А я свои транжирю: в отличие от некоторых, с детства зарабатываю. — А еще говорил, что на несколько дел не распаляешься, — фыркнула я. — Ты что же, клоуном в Варии работаешь, что ли? Или штабным троллем? — Скорее, второе, — протянул Фран, а я остановилась посреди коридора первого этажа, потому как там нас уже ждал Луссурия. — Долго ты, — поморщился он. — Идем! И раз уж ты такая же язва, как Фран, учти: я тебе над собой смеяться не позволю! Мальчишка — ценная боевая единица, потому… — Я хамлю исключительно в ответ на хамство, — перебила я Солнце Варии, скрещивая руки на груди. Бэл говорил, что варийцы уважают сильных и презирают тех, кто под них прогибается, вот и не буду ломать себя с целью сподхалимничать — это вообще не мое. Лучше скажу всё, как есть… — А язвлю довольно мирно и без оскорблений, так что угрожать мне нет смысла. Я и без этого не собираюсь ни над кем издеваться. И над Франом в том числе. — Какое благородство у демона, — протянул парниша, подруливая ко мне. — Скорее, понимание того, что когда наступают на больную мозоль, чувствуешь опустошение, — поморщилась я и обратилась к Солнцу: — Могу я по имени к Вам обращаться? — Без проблем, — усмехнулся мамочка всея Варии, подтверждая теорию Принца, и помчала на кухню. — Я буду звать тебя Хелен — это милее твоего имени. — Да хоть горшком назови, только в печку не ставь, — фыркнула я и поспешила за Луссурией. — Теперь я так и буду тебя звать, — тут же среагировал наш мелкий тролль. — Да по барабану, — отмахнулась я, — меня этим не задеть. — Ты странная, — протянул он. — Не странней тебя, — пожала плечами я. — И считаю, что странности красят человека: серым и унылым быть скучно. — Воистину! — проорал из дальнего конца коридора Луссурия. — Шевели ногами, а то я устал ждать. — Хочешь, чтоб я ковер носом пропахала? — скептически выгнула бровь я, шествуя по длиннющему коридору особняка Варии. — Тебе горничных не жалко? Им потом мою кровь отмывать. — Я вообще не жалостливый, — маньячно усмехнувшись, заявил борец и скрылся в кухне. — Энергии через край. Поделился бы, что ли? — пробормотала я. — С помощью волшебного пинка — поделится, — пообещал Фран, и мы зарулили на огроменную кухню. И вот тут меня настиг Бельфегор, подошедший ко мне со спины и прошептавший в самое ухо: — Пока вы тут будете готовить завтрак, я проведу инспекцию. А после трапезы покажу тебе наш новый дом. Он точная копия снесенного почившим босом, так что, думаю, тебе здесь понравится. — Уверена, — усмехнулась я. — Да и обстановочка душевная. Мне нравится спорить с Франом. — Ты и правда мазохистка, — усмехнулся Принц. — Как раз тебе подхожу, — съехидничала я. — Бесспорно. Идеально подходишь, — едва слышно, но без тени сарказма ответил Бэл и, чмокнув меня в щеку, скрылся в неизвестном направлении. — Фе, нежности телячьи, — сделав вид, что его сейчас стошнит, заявил Фран. Ага-ага, притворюшка! Видела я, как твоя взрослая копия мою сестру обнимала и в висок целовала! Так что не косплей отсутствие гормонов! Впрочем, ты же еще маленький… — Смотри, не нарожай тут толпу наследников престола, а то у меня статус самого маленького мафиози отберут. — Зато станешь дядюшкой, — хмыкнула я и, протопав к огромному столу, стоявшему в центре светлой кухни, обратилась к Луссурии, ковырявшемуся в одном из множества шкафов, скрывавших стены: — Поступаю временно в Ваше распоряжение, команданте. Руководите. — Ой, это так мило, — умилился Луссурия, сложив ручки в замочек. — Обычно меня командиром никто не называет, даже члены моего отряда Солнца. — Жизнь-боль, — изрекла я без тени иронии. — Ну ничего, исправим. Бэл у меня командир по жизни, Скуало — по работе, а ты — по хозяйсту. Командуй. — Мы поладим, — сделало вывод Солнце Варии. — Подхалимничать не собираюсь, — предупредила я, подруливая к раковине напротив двери и начиная мыть руки. — Вот потому и поладим, — ухмыльнулся гиперактивный хранитель Солнца и бодрости и таинственным тоном поведал: — Потому как я чувствую искренность в людях и люблю ее. А фальшь получает в глаз с колена! — Знакомый подход, — усмехнулась я, вспоминая ненависть Суперби к подхалимам и презрение к ним же Бэла. — Так что мне делать? — Ты такая деятельная! — хихикнул Лус и выдал мне пакет картошки. — Почистишь — вари. Будем делать ньокки. — Ого, тогда ты тыкву варишь? — озадачилась я. — Знаешь рецепт? — Да я их много знаю, всяких разных, особенно русских: память неплохая, в отличие от координации. — Точно поладим. Потом расскажешь, какие рецепты знаешь. И пройдемся по магазинам — вот прямо после завтрака! И я покажу тебе город. И потом будем готовить обед. — Наполеоновские планы… — И я претворю их в жизнь! — Похоже, мы и впрямь поладим, — усмехнулась я, а Фран, давно усевшийся за стол, протянул: — Двух мамочек Варии я не вынесу. — Не печалься в одиночку Фран, — заявила я, решив следовать собственной установке и больше не уходить в глубокую оборону ото всего мира. — Депрессии я люблю, так что зови с собой. — Какая же это депрессия — вдвоем? — вопросил парень, подперев щеки кулаками с безучастным видом. — Групповая, — задумчиво изрекла я и начала чистить картошку. — Ты правда странная, — пробормотал иллюзионист. — Почему ты мне не хамишь в ответ? — А смысл? — ответила я вопросом на вопрос и, кажется, поставила этим парнишку в тупик. Он довольно долго молча размышлял — всё то время, пока Луссурия (которого, как по мне, было довольно много, потому как он совался буквально во всё и мельтешил по кухне без устали) варил тыкву и рассказывал мне, что к чему в этом доме и о распорядке дня. Узнав, что я привыкла вставать в пять, Лус ужаснулся и сказал, что для улучшения цвета лица мне стоит спать хотя бы до шести, но решил воспользоваться ситуацией и предложил мне в дни, когда я буду рано подниматься, ставить дрожжевое тесто. Я согласилась и подумала, что хоть он и является мельтешащим недоразумением, как от Графа или Шалина-младшего у меня от него голова не болит. Наверное, дело было в том, что Лусурия оказался очень заботливой и понятливой личностью, и звание мамочки ему дали не случайно. Он меня «прощупывал» расспросами о моем прошлом и, как мне кажется, сделал вывод о том, что меня можно «принять под крылышко», а потому я себя чуть ли не частью Варии почувствовала — он умудрился окружить меня хоть и навязчивой, но заботой, а это было ценно. Хотя, думаю, главная вина за то, что он вообще решил меня «прощупать» лежала на моем статусе невесты Бельфегора, что, скорее всего, вызвало у борца интерес: не каждый же день Принц-Потрошитель в дом невесту приводит, правда? Вот и взяло любопытство верх, а результат, видимо, не вызвал отторжения, потому меня и не попытались закатать в стену ударом колена с разворота, а наоборот, попытались втянуть в быт элитных мафиози. Вот и хорошо, а то я, если честно, волновалась перед отбытием, но решила, что быть собой — самое главное для того, чтобы начать жизнь с чистого листа, а потому вела себя абсолютно искренне. И это, как оказалось, было верным решением… Когда я начала варить ньокки, Фран выпал из раздумий и спросил у меня: — А у тебя младших сестер или братьев не было? — Нет, только старшие, я же говорила, — озадачилась я. — А что? — Ведешь себя так, словно были, — ответил парень и, сняв шапку, уставился на нее, а затем спросил меня: — Это ведь ты фальшивого Принца уговорила мне позволить Лягушку снять? — А не всё равно? — хмыкнула я. — И он не фальшивый, кстати. — Ясно, — пробормотал Фран и заявил: — Тогда я позову тебя, когда решу впасть в депрессию. Будешь меня веселить. — Я не клоун, — ответила я, закидывая в воду тесто. — Я тролль. Если устраивает, зови. — Устраивает: взаимная язвительность интереснее тупых шуток клоунов-неудачников. — Кто знает, может, они удачливы? Просто лотерейные билеты не покупают, — философски изрекла я. — Значит, неудачники потому, что не покупают и удачу за хвост не ловят, — парировал парень. — А давайте сходим в город втроем? — вклинился с предложением начавший жарить отбивные итальянский казак. — Прямо как семья! — Ты решил посоперничать с Принцем? — съязвил Фран. — Он хоть и фальшивый, но кактус из тебя сделает. Одной-то мишени в моем лице его лишили, за ним не заржавеет. — Больно надо, — фыркнул Лус. — Я буду мамочкой, а вы — моими детишками. Старшенькой и младшеньким. — Нет, — резко ответила я и, сделав глубокий вдох, подавила начавшую подкрадываться панику. Через пару секунд напряженной тишины я взяла себя в руки и пояснила: — У меня о родителях воспоминания неприятные, так что лучше ты будешь старшим братом, не против? — В целом, нет, — махнув на меня рукой, ответило Солнышко, явно решившее не обижаться на мой срыв, и начало переворачивать мясо. — Но за это ты позволишь мне выбрать для тебя юбку! Сам я их не ношу, а тебе пойдет. — Ладно, но я не ношу радостные оттенки: я гот, — предупредила я. — Ооо, у них есть просто потрясающие наряды! — восхитился борец. — Я наряжу тебя как принцессу! Готичную принцессу! — Принц помрет от счастья, — влез с комментарием иллюзионист. — Разрыв сердца, как у экс-босса-неудачника, случится. — Мы его оживим поцелуем принцессы! — хохотнул Лус. — Вы его раньше времени-то не хороните, — фыркнула я, выгружая ньокки на тарелку и закидывая новые. — Он меня в таком виде уже имел счастье лицезреть — выжил. — Сильное сердце, — сделал вывод местный троллюшка. — Что бы ты понимал в моде! — возмутился Лус. — Вот пойдешь с нами в магазин — поймешь, как готичные наряды могут быть прекрасны! — А кто сказал, что я пойду? — вопросил Фран безучастно. — Никто, — ответила я. — Выбор за тобой. Навязываться никто не станет. Луссурия запричитал, что я слишком добра к этой ходячей проблеме, а я промолчала, лишь пожав плечами. Фран же, помолчав и обдумав наше предложение, заявил: — Ладно, я пойду. Готовьтесь к конструктивной критике. — И ты тоже, — усмехнулась я, а Луссурия радостно начал расписывать магазины близлежащего города. Я же, продолжая варить тыквенно-картофельные шарики, подумала: «Наверное, я и впрямь начала новую жизнь. С чистого листа. И больше я не буду убегать от людей, по крайней мере от тех, кто населяет этот дом. Мы поладим, я уверена, так что отныне они моя вторая семья. И на этот раз я попытаюсь в эту семью поверить. Я ошибалась, сомневаясь в сестрах до Машиного возвращения после бегства, но в этот раз я такую же ошибку не допущу. И хоть я и не люблю людей и считаю, что одиночество куда лучше, за исключением общества Бэла и Скуало, я всё же попытаюсь найти с ними общий язык и не буду замыкаться. После смерти душа может измениться к лучшему, а я, фактически, умерла. Значит, надо начинать жизнь с нуля. И у меня это получится. С этими людьми и поддержкой моего Принца — точно». — Задумалась о вечном? — достиг меня голос Луссурии, и боец помахал ладонью у меня перед носом. — Скорее, о самом важном на данный момент, — ответила я и усмехнулась. — Что же тебе важно? — протянул Фран. — Сколько придется потратить на фантазии Луссурии? — Нет, наше общее будущее, — честно ответила я. — Как большой семьи. — Папа-Принц меня не устраивает, — заявил иллюзионист. — Из чего я делаю вывод, что мама-тролль — вполне! — хмыкнула я. Фран лишь фыркнул в ответ, а я радостно подумала, что первый шаг в новую жизнь сделан, но шагов таких будет еще великое множество, потому что умирать в скором времени я не собиралась. Я собиралась жить, причем жить счастливо. С Бельфегором и своей новой, замечательной семьей…***
POV Кати. С последним ударом курантов вспыхнул белый свет, и нас дернула неведомая сила, а когда марево, скрывшее от меня полные тоски глаза искренне улыбавшейся Марии, развеялось, я обнаружила, что стою в красивой комнате, оформленной в восточном стиле. За правую руку меня всё так же держал Кёя, а в левой я сжимала свою вместительную дамскую сумочку. Да, я хомяк, и это из меня даже угроза перемещения между мирами выбить не смогла… Осмотревшись, я обнаружила, что далеко не всё в комнате было азиатским. Напротив окна, зашторенного бежевыми занавесками, стояла двуспальная кровать, убранная белым покрывалом, в центре комнаты стоял очень низкий квадратный столик, возле которого лежали циновки, у правой стены, напротив двери, находилась ширма с типично японским узором — горой Фудзи в правом нижнем углу, которая скрывала шкаф, встроенный в стену. Правее ширмы, ближе к кровати, находился изящный письменный стол из светлого дерева, на котором приютились монитор компьютера и деревце бонсай, рядом со столом стояло крутящееся компьютерное кресло, а на левой стене по обеим сторонам от двери висели классические японские гравюры. Хибёрд тут же спикировал на родную ширму, похоже, заменявшую ему насест, и, весело чирикнув, повернулся к нам спиной. — Моя комната, — тихо сказал Кёя, напряженно на меня глядя. Думает, мне не понравится? Фиг ему, красивая комната и как раз в моем вкусе — светлые, бежевые стены, деревянный пол, никаких излишеств и помпезности… — Здесь здорово, — улыбнулась я, ставя сумку на циновку под нашими ногами и призадумавшись о том, куда отправился Торнадо. Но ведь с ним всё будет хорошо, не может быть иначе, правда?.. — Только можно я на кровать кучу подушек накидаю? Люблю их до безобразия. — Можно, — кивнул хозяин дома. — Теперь это и твоя комната, так что можно. — Моя? — озадачилась я, а он прошел к столу, вытащил из ящика небольшую коробочку и, подойдя ко мне, открыл ее. Внутри оказалось небольшое золотое кольцо, инкрустированное сапфиром и россыпью бриллиантов. Я замерла, ожидая его слов, но Кёя лишь вытащил кольцо из коробочки, кинул ту на кровать, и протянул его мне. Я протянула правую руку, а он улыбнулся краешками губ и надел кольцо мне на безымянный палец. — Это семейная реликвия, — наконец сказал мой жених. — Кольцо, которое невеста надевает как обручальное. — Спасибо, — пробормотала я, с удивлением и замиранием сердца рассматривая его подарок. — Не надо, — покачал головой глава CEDEF. — Я уже сделал тебе предложение, и ты ответила согласием, так что оно твое по праву. — Кёя, я не только за то тебя благодарю, что ты отдал мне семейную реликвию, — улыбнулась я, переводя взгляд на мужчину, — а еще и за то, что скрепил свое предложение символом, который ждет каждая невеста. — Не хотел дарить другое кольцо, — поморщился комитетчик, поймав меня за руку. — Это для меня слишком важно: я очень консервативен и хотел продолжить традицию. — Продолжил, — кивнула я и поцеловала его в щеку. — Я хочу оформить отношения как можно быстрее, — сказал он. — Согласна? — Более чем, — обрадовалась я и спросила: — Но мы ведь пригласим на роспись Вонголу и мою сестру? — Придется, — поморщился он, а я рассмеялась и, начав бродить по комнате и осматриваться, сказала: — Не будь букой, они мои друзья. Да и с Дисциплинарным Комитетом я хотела бы познакомиться. — Познакомишься, — усмехнулся он, усаживаясь в кресло. — Ты будешь нашим секретарем — секретарем CEDEF. Работать будешь в свободное от учебы время. В нашем городе есть возможность выучиться на ветеринара, а с твоими знаниями ты поступишь. Вопрос в языке. Попробуй сказать что-нибудь по-японски. Я призадумалась и, усевшись на кровать напротив главы всея Дисциплины, спросила, перейдя на родной язык моего жениха: — А почему здесь так чисто? Тебя ведь не было полгода. И впрямь, как и обещали Гу-Со-Сины, японский дался мне легко, словно был вторым родным языком, и Кёя, довольно кивнув, ответил: — Полагаю, потому что это не в новинку горничной и садовнику. Я часто бывал в командировках с Вонголой, когда мое присутствие было им необходимо, или отправлялся в исследовательские поездки в сопровождении членов CEDEF с целью выяснить тайны коробочек. И я всегда выплачивал деньги, которые причитались тем двоим за их работу во время моего отсутствия. Комитет должен был сообщить им, что я уехал и еще вернусь — в этом я уверен. Теперь многие члены Комитета работают в CEDEF, а это — «Внешняя Консультационная Семья», неофициальная часть Вонголы. Значит, они знали о том, что я вернусь. — Ясно, — протянула я. — Молодец Тецуя-сан — следил, чтобы работники за полгода дом не забросили. — Да, он полезен, — кивнул комитетчик и добавил: — У него есть ключи от дома, потому что он один из немногих, кому я относительно доверяю, так что в том, что он проверял их работу, я не сомневаюсь. — Хорошо, что у тебя есть те, кому ты веришь, — улыбнулась я, подпирая щеки кулаками. — Есть, — кивнул он с задумчивым видом. — Но я никому не верю на сто процентов. Никому, кроме тебя. — Я рада, что ты мне веришь, — улыбнулась я вновь. Поймав довольный взгляд главы CEDEF, я подошла к нему, присела на корточки и, взяв его руки в свои, сказала: — Я хочу сказать тебе по-японски еще кое-что. — Что? — напрягся он, а я тихо, но очень четко произнесла: — Aishiteru wa, Кёя. «Я люблю тебя». Не «ты мне нравишься», а именно «я люблю». Слова, которые японцы произносят так редко… Слова, что мой жених сказал мне лишь однажды. Последний звук признания, ведущего меня по жизни, замер в воздухе, и в глазах Кёи вспыхнули радость, надежда и нежность, и он, резко встав, подхватил меня на руки и прошептал: — Aishiteru wa, Катя. Душа у меня ушла в пятки, а губы Кёи осторожно коснулись моих. Я нежно ответила на поцелуй, зарываясь пальцами в мягкие, шелковистые волосы, и закрыла глаза, наслаждаясь минутами несказанного счастья и покоя. Когда комитетчик отстранился и поставил меня на пол, я чмокнула его в щеку и подошла к оставленной на циновке сумке. Выудив на свет Божий Машины подарки и положив их на низенький чайный столик, я также достала и определила туда прихваченные мной фигурки героев аниме «Учитель-мафиози Реборн». — Это еще что? — раздраженно спросил Кёя, с возмущением разглядывая собственную мини-версию. — Прости, не удержалась, — пробормотала я. — Не волнуйся, фигурку Мукуро я могу отдать ему или поставить в комнату, где ты редко бываешь, или в шкаф убрать… — Да не важно, — отмахнулся он. — Но я не Нарцисс, чтобы в моей комнате мое же изображение было! — Но ты ведь не был против, когда я спросила, можно ли мне поставить нашу с тобой фотографию в рамке в нашей же комнате, — растерянно пробормотала я, припоминая наш давнишний разговор. — То — наша фотография, а это — моя фигурка! — возмутился он. — А тут не только ты — тут еще и Хибёрд, — улыбнулась я. — Но я ведь могу ее в шкаф спрятать, если хочешь. А выкинуть — прости — я ее не выкину. Рука не поднимется. Потому что это всё же ваше с Хибёрдом изображение. — Ладно, оставь, — поморщился он. — Но убери в шкаф. Не хочу на нее натыкаться. Мания величия у меня еще не началась, чтобы собственные портреты или фигурки по дому расставлять. — Ладно, — покладисто согласилась я. — Я их всех в шкаф уберу. — Да уж, будь добра, — поморщился он, скрещивая руки на груди. — Мне их в жизни хватает. — А мне не хватает, — ответила я. Стало немного грустно: всё это время я безумно волновалась за Такеши, но надеялась, что с ним всё хорошо, ведь Владыка Эмма не стал бы лгать… И всё же я продолжала переживать. — Покажешь мне Намимори? Я к Такеши-сану хочу зайти — проведать. Он мне как брат, и я волнуюсь, как он, что с рукой… — Проведай, ты же не успокоишься, — фыркнул комитетчик и накрыл фигурки Машкиными вязаными салфетками. — Но сначала экскурсия и поход по магазинам. Надо купить тебе одежду, а одну тебя отправлять я не собираюсь. И еще я хочу купить тебе кимоно. — Настоящее? — восхищенно протянула я. — А есть варианты? — скептически выгнул бровь Кёя, и я, радостно разулыбавшись, оттащила его от столика (а точнее, от припрятанных под салфетками фигурок) и спросила: — В первый день Нового Года принято посещать Храм. Сходим, когда Торра найдем? — Торнадо наверняка в саду. А в Храм пойдем, как только купим кимоно, — усмехнулся он и обнял меня. — Потому что туда принято ходить именно в нем. — И ты наденешь? — озадачилась я. — Естественно. Но по магазинам я в таком виде не пойду. План такой: магазин, потом домой — переодеться, потом в Храм, потом опять домой и затем прогулка по Намимори. — А почему сначала в Храм, а потом прогулка? — озадачилась я. — Потому что в Храм лучше ходить с утра — табличек с предсказаниями больше, — заявил хитрый разведчик, и я рассмеялась, а затем спросила: — Мы же с тобой теперь на все праздники ходить будем? На фестивали и на ярмарки тоже, правда? — Правда, правда, откуда только в тебе любовь к подобным мероприятиям взялась? — усмехнулся комитетчик, прекрасно зная ответ. Просто я не боялась толпу, если он был рядом, и не хотела упустить ни одного из тех счастливых мгновений, которые были у нас впереди. А разве это не счастье — наблюдать за тем, как люди веселятся на фестивалях, и смотреть на фейерверки вместе с самым дорогим и любимым человеком на свете?.. И вдруг Кёя заявил нечто, ввергнувшее меня в транс: — Хочу увидеть тебя в юката. Это летнее кимоно. — Я знаю, что это, но… ты же никогда не обращал внимания на мой внешний вид, — пробормотала я, ушам своим не веря. — Ошибаешься, — поморщился он. — Просто не люблю делать комплименты. — И не надо, — улыбнулась я и обняла этого Штирлица. Я была рада тому, что он всё же видит во мне не только подругу, спутницу жизни и свою вторую половинку, которую воспринимает как данность, но и женщину, во внешнем виде которой его всё устраивает. Глупо, наверное, но его слова я восприняла именно как самый настоящий комплимент, и он это отлично понял, потому как прошептал мне в самое ухо: — Но фестиваля я буду ждать. Из-за прогулки под фейерверками и юкаты. Я улыбнулась и, почувствовав, что начинаю краснеть, нежно поцеловала самого дорогого мне человека на этом свете. Он крепко обнял меня и прижал к себе, отвечая на поцелуй порывисто и одновременно с тем безумно нежно, рождая во мне бурю чувств и эмоций, заставляя забывать обо всем и трепетать в его руках… Мои губы подчинялись его губам, два горячих дыхания сливались в одно, а ладони пытались вобрать в себя всё тепло, что дарили объятия. Секунды? Минуты? Нет. Застывшая вечность счастья… Наконец, с трудом отстранившись от меня, Кёя хрипло пробормотал: — Нет. Свадьба. — Угу, — кивнула я, радуясь тому, что он понимает мои принципы и сам руководствуется ими же, а он вдруг прижал меня к себе и тихо сказал: — Мой отец о таких вещах не слишком заботился, но в ином традиции чтил до ужаса. Я чту все традиции. Жена не должна быть с мужчиной до свадьбы, как и муж с женщиной. Я опешила и растерянно замерла, но посмотреть ему в глаза у меня не получилось: он крепко обнимал меня, прижимаясь щекой к моей щеке, и я почувствовала, что мое лицо залила краска, причем, думаю, с ним было примерно то же самое, потому он и не давал мне пошевелиться. Я вспомнила наш первый поцелуй и поняла, что он был робким и неумелым не только с моей стороны, но и со стороны моего жениха, и это сделало меня безмерно счастливой. Я зарылась пальцами в волосы комитетчика и пробормотала: — Кёя, я так счастлива… — Я тоже, — прошептал он и, поцеловав меня в щеку, потащил к двери. На скулах его виднелся едва заметный румянец, и я подумала, что для счастья, казалось бы, нужно очень много, но порой хватает всего нескольких слов… Когда мы, облаченные в праздничные кимоно, стояли у Храма, эта мысль вернулась ко мне, и, хлопая в ладоши, я загадала лишь одно. «Счастья всем, кто мне дорог». Может, я и эгоистка, но о других людях я в тот момент не думала. Я лишь надеялась, что те, кто навечно поселился в моем сердце, обретут свое счастье, как я обрела свое. Ведь я поняла: счастье и впрямь у каждого свое, но лично для меня воплощение счастья — это любящая семья и осознание того, что все мои друзья живут в мире и радости. — Что ты загадала? — Не скажу, а то не сбудется. — Я загадал то же самое, только меньшему количеству людей. Но я промолчу, чтобы сбылось. А ведь режиссер фильма «Доживем до понедельника» был прав. Счастье — это когда тебя понимают. Только для этого надо, чтобы рядом был тот, кто принимает тебя таким, какой ты есть. Потому для меня счастье — это когда ты больше не один… А я ведь никогда больше не останусь одна, я верю в это, Кёя. — Aishiteru wa… «Люблю»…
