Плохой хлеб

Задолго до того, как из-за холма показались мельница и башня деревенской церквушки, Энмор Кровеглазый почувствовал неладное. Точнее, он почувствовал запах гнилого мяса. Поначалу он не обратил на это особого внимания, но чем дальше, тем запах становился сильнее. Недалеко отсюда что-то умерло и разлагалось – и это что-то было побольше воробья. Остановившись, Энмор поискал глазами Висельника и спросил у него: – Ты тоже это унюхал, кот? – Мяу, – ответил Висельник, посмотрев на него своими зелёными глазами. Говорить он не умел, что вполне ожидаемо от дикого кота, даже такого умного, но мозг у него работал отлично – чего не скажешь о многих людях. – Пойдём, – сказал Энмор, похлопывая себя по бедру, и зашагал дальше по дороге, совсем белой под ещё по-летнему ярким солнцем. Осень ещё только готовилась вступить в свои права. Было тепло, и Энмору хотелось снять плащ, но ветер был прохладным, а воздух уже приобрёл осеннюю прозрачность. Дорога вилась между холмов, покрытых выгоревшей за лето до желтизны травой. Морщась, юноша втягивал воздух ноздрями и медленно оглядывался по сторонам – и вскоре увидел источник вони. Невдалеке от дороги, всего лишь в паре метров от молодых ёлочек, за которыми начинался небольшой лес, лежала дохлая корова. Судя по всему, она провалялась здесь уже день или даже больше – от неё жутко воняло, а её брюхо вздулось и вот-вот готово было лопнуть. Энмор остановился, глядя на неё издали. Эта ситуация была чертовски странной. Почему корова лежит практически на дороге, и почему никто её не убрал? Почему рядом не околачивается волк или бродячая собака? Почему, наконец, не слышно жужжания мух? Энмор скосил глаза на Висельника и понял, что кот беспокоится – его тело вытянулось в струнку, уши были отогнуты назад, а кончик пушистого серого хвоста нервно подёргивался туда-сюда. Он сошёл с дороги и приблизился к трупу. Вонь стала ещё ужаснее, и Энмор зажал нос. Склонившись, он внимательно рассмотрел корову. Она не была заколота или загрызена – её светло-коричневая шкура не была повреждена. Нет, она умерла от чего-то другого, и спустя несколько секунд Энмор понял, от чего именно: корова отравилась. Её чёрные губы были испачканы зелёной слизью. Это не могли быть изжёванные кусочки травы, нет – слизь была не того приятного зелёного цвета, каким отличается трава, она была цвета окислившейся меди. Чем бы это ни было, оно здорово перепачкало губы коровы, сильно вспухшие и в некоторых местах даже лопнувшие, открыв красноватую плоть. Зелёной гадости было так много, что она растеклась по траве лужицей. – Это плохо, – пробормотал Энмор, поспешно отходя от коровы. – Это очень плохо… Отпрянув от коровы, он начал быстро осматривать окружающую местность. По подсохшим лужицам зелёной слизи он смог проследить путь коровы - она вышла из лесочка, и Энмор поспешил туда. Зелёные пятна составили целую дорожку – они маслянисто блестели и пузырились на хвое, опавших листьях, мху, шляпках немногих грибов. Эта дорожка уводила дальше, где за деревьями сияло голубое небо и золотилось хлебное поле. Энмор направился было туда, но тут его внимание отвлекла ещё одна коровья туша – она лежала под сосной, на ковре из вылущенных шишек, залитых зелёной слизью. Энмору стало по-настоящему страшно. Он попятился назад и услышал, как противно хлюпнула лужа слизи под его сапогом. Потом, очнувшись, повернулся и побежал к полю, которое виднелось за лесом. Добежав до него, он остановился и потрясённо вздохнул. Тут и там посреди высокой, густой ржи лежали мёртвые коровы. У некоторых уже лопнули животы, и вывалившиеся внутренности явственно отливали той же мерзкой, не встречающейся в природе зеленью. Мутные глаза коров были выпучены, языки вывалены наружу, и повсюду растеклись зелёные лужи. Как Энмор и ожидал, вокруг не было ни мух, ни лис, ни бездомных псов – падальщики явно догадывались, что пир отравлен. Энмор огляделся по сторонам в поисках кота, позвал его – так и есть, Висельник тоже решил держаться отсюда подальше. Ну ладно, потом он снова придёт. Осторожно, стараясь не наступать на лужи слизи и внутренности коров, – это было непросто, прямо сказать, – Энмор стал осматривать колосья ржи. Хлеб уродился отличный: колоски были крупными и такими тяжёлыми, что гнули длинные стебли к земле. Да, это был очень хороший хлеб – месяц назад. Чем больше Энмор его осматривал, тем хуже ему становилось. Какой бы колосок он не приподнимал, в каждом хотя бы одно зерно было отмечено чёрно-зелёным расплывчатым пятном. Во многих колосьях эти пятна покрывали половину, а то и все зёрна, а были и такие, в которых и зёрен-то почти не осталось – вместо них колос был полон скользкими зеленоватыми комками, в которых с трудом можно было угадать очертания семян. – Это мертвящая роса, – сказал Энмор в пространство. – Чёрт возьми! Стараясь не паниковать, он продолжил кружить по полю. Колосья кое-где были объедены, но коровы явно отравились не здесь. Их тела (по подсчётам Энмора, здесь погибли четырнадцать животных, не считая тех двух, что он уже видел) лежали вразброс по всему полю. Нива была небольшой, за ней находилась ещё одна полоска деревьев, а дальше – дикий луг. Высоко поднимая ноги, чтобы не запутаться в пшенице, Энмор заторопился туда. На лугу валялись только три коровы. Трава здесь была уже почти мёртвой: лето в этих местах очень жаркое, и большинство лугов выгорают под солнцем ещё в июне, а сейчас стоял уже конец августа. Побродив по полю, Энмор со вздохом уселся на землю и, обхватив голову руками, задумался. Луг, как и поле, был заражён мертвящей росой – видимо, коровы отравились именно травой, а не хлебом. Тем более что пастух должен был не пускать их на ниву. Теперь у молодого человека сложилась примерная картина того, что случилось: коровы паслись здесь, на лугу, потом одна из них взбесилась, начала метаться и блевать, – типичные признаки отравления мертвящей росой – а потом упала бездыханная. Пастух (а он наверняка был один – стадо-то небольшое) всполошился и бросился бежать к деревне. За это время остальные коровы, ничего не соображая от страха и боли, побежали в сторону поля и дороги, и когда кметы прибежали сюда разбираться, то увидели, что их скот уничтожен какой-то страшной и непонятной силой. Потому, наверное, они и бросили его прямо здесь, даже с поля не убрали – что ещё ожидать от этих бедняг, для которых весь мир населён духами, феями, демонами, оборотнями и всем подобным. Энмор, конечно, знал, что все эти зловредные и не очень существа живут на самом деле, ему не раз доводилось с ними встречаться, но, как правило, большинству из них было неинтересно вмешиваться в человеческую жизнь. Здесь было кое-то другое, более прозаичное, но от этого не перестающее быть опасным. Весь день Энмор бродил по полям и лугам в окрестностях деревни. Вывод был неутешителен: мертвящая роса поразила девять десятых всех злаков в округе, на каких-то участках сильнее, на каких-то слабее – но всё же поразила. И было понятно, что очень скоро её чёрно-зелёные пятна появятся и на остальной одной десятой. Этот грибок обычно селился на ещё свежих, незрелых злаках, и признаки болезни проявлялись спустя пару месяцев – то есть именно во время жатвы. К ужасу Энмора, пять полей уже были полностью убраны, а ещё на одиннадцати были сжаты некоторые полосы. Но в то же время он за весь день не увидел на полях ни одного человека. Можно было подумать, что сегодня селяне – или кметы, как их называли в Тонском королевстве, – решили устроить себе выходной. Но, насколько знал Энмор, работы в полях отменяются только в недельный день, а сегодня была среда. Тут и там на полях ему попадались трупики луговых грызунов: сурки, суслики, полёвки лежали под колосьями или на сжатых нивах, вытаращив чёрные глазки, и их шерстистые брюшки были разорваны и залиты зелёной жижей. Солнце уже опускалось к горизонту, когда Энмор, уставший и опечаленный, подошёл к первым домам деревни. Возле дороги стоял указатель с надписью: «Унтон». Первые же дома произвели на Энмора хорошее впечатление: их белёные стены в свете заходящего солнца приблизились по цвету к спелым яблокам, крыши были крыты золотистой соломой, а среди кудрявой зелени в палисадниках и огородах виднелись яркие пятна осенних цветов, золотистая спелая кукуруза и румяные бока груш и яблок. Сразу было видно, что жители этого села – люди в большинстве своём зажиточные. Поневоле Энмор улыбнулся – ох, как же он соскучился по этим белёным стенам и пышным садам за время своих скитаний по Северу с его мрачными бревенчатыми избами и блёклой растительностью! Но его радость тут же была омрачена: как и в полях, здесь было тихо и совершенно безлюдно. Даже на деревенской площади никого не было. – Да что же это такое! – возмущённо воскликнул Энмор, остановившись и от избытка чувств топнув ногой. – Куда все подевались? Тут же, словно в ответ на его вопрос, на колокольне деревенской церквушки загудел колокол – Энмор даже подпрыгнул от неожиданности. Следом за этим из церкви понёсся торжественный многоголосый хор, разобрать отдельные слова в котором не представлялось возможным. Всё ясно: весь народ собрался в церкви. И Энмору показалось, что он знает причину. Не успел он решить, что ему делать дальше, как двери храма распахнулись, и на крыльцо торжественной поступью вышел священник – среднего роста, среднего возраста и отнюдь не средней толщины. Его глаза были прикрыты, в руках зажата хоругвь с изображением восьмиконечной звезды. Он спустился по ступеням вниз, за ним последовал весь клир – Энмор плохо разбирался в чинах духовенства, но предполагал, что назвать этих людей монахами будет как-то неправильно. Вслед за ними из церкви высыпали местные жители. Все, от попа до каждого из кметов, громко, нараспев, читали молитву, из которой Энмор понимал только отдельные слова, ибо говорили все вразнобой. Зрелище было настолько неожиданным и, надо признать, завораживающим, что Энмор остановился на месте в нерешительности. И, разумеется, все тут же его увидели. Поп остановился, клир и кметы тоже. Пение сразу же стихло, только какой-то тонкий надрывный голос ещё продолжал выводить заунывное: «Услышь мой гла-а-ас», но поющего тут же утихомирили. Возможно, путём удара локтем в бок. Убегать было глупо, и Энмор остался стоять на месте, глядя на толпу. Зная, какое впечатление производит на незнакомых людей его внешность, он постарался придать своему лицу доброе, скромное и участливое выражение. То ли актёр из него был никудышный, то ли это было бесполезно – только какая-то экзальтированная прихожанка вдруг закатила глаза и упала прямо в пыль. – О-о-ой! – закричала какая-то женщина. – О-о-ой, мамочка родненькая! – Святый боже! – простонал один из клириков, отступая на шаг. – Дьявол! – заголосила ещё одна женщина. – Вот он, дьявол! Смотрите на его глаза! В принципе, Энмор не был таким уж пугающим – обыкновенный молодой человек, ростом чуть выше среднего, смуглый, черноволосый, с острым носом и узким подбородком – такой тип встречается на юге Тонского королевства на каждом шагу. Только не у каждого белки и радужки глаз бывают такого выразительного кровавого цвета. Так что он вполне понимал реакцию окружающих, хотя за многие годы она уже успела ему надоесть. – Успокойтесь! – раздался чей-то низкий голос, и из толпы, расталкивая окружающих, вышел высокий, богато одетый мужчина – судя по всему, местный помещик. – Спокойно, я, кажется, узнаю этого господина. Это волшебник Энмор Кровеглазый! Судя по всему, жителям деревни Унтон это ни о чём не говорило. Кричать они перестали, но на чужака смотрели недружелюбно. Хорошо хоть, не бегут за вилами и топорами. Священник, судя по всему, был расстроен – «звёздный ход» сорвался, и селяне стали поодиночке покидать площадь. Ни на кого не глядя, Энмор подошёл поближе к помещику. – Я вижу, вы меня знаете, – тихо сказал он. – Но я не имею чести быть с вами знакомым, господин… – Хэммет, – недружелюбно ответил помещик. У него было простое, неприветливое лицо с большим крестьянским носом и кудрявой русой бородкой. – Я тоже не знал вас лично, просто слышал о вас и вашем… – Его светло-голубые глаза встретились с красными глазами Энмора, – вашем даре. Пойдёмте в мой дом и поговорим, он находится в двух верстах от Унтона. – О нет, – возразил Энмор, - то, что мне нужно вам сказать, очень важно. Я не могу ждать. Помещик слегка нахмурился, его взгляд скользнул куда-то в сторону, и он со вздохом, показывающим, что незваный гость уже успел ему надоесть, сказал: – Ну что ж, пойдём в дом священника. Отец Иворгис, – обратился он к попу, – вы позволите нам пройти в ваш дом? – Конечно, господин Хэммет, – устало ответил поп и посмотрел на Энмора с осуждением. Певчие, или кто это был, уже ушли в церковь. Отец Иворгис и Хэммет зашагали по направлению к невысокому дому, крашеному светло-голубой краской – видимо, это и был дом священника. Энмор направился за ними. Когда они уже оказались на крыльце, Хэммет и Иворгис встревоженно переглянулись, а когда поп достал ключи, Энмор заметил, что рука у него дрожит. Всё это было неприятно. – Проходите, – сказал отец Иворгис, открывая дверь. Помещик, а за ним Энмор, вошли внутрь. Здесь было тепло и сильно пахло ладаном и свечным воском, а ещё ощущался душок кислой капусты. Всё это были не самые любимые Энмором запахи. Помещик и поп уселись в два кресла с высокими спинками и одновременно уставились на Энмора, так что он почувствовал себя учеником, сдающим экзамен сразу двум профессорам. – Ну что же, Энмор Кровеглазый, что вы хотите нам сказать? – спросил помещик. – Просто Энмор, пожалуйста, – смущённо попросил тот. - «Энмор» и «Кровеглазый» - это одно и то же на разных языках, и когда меня называют так, как вы назвали сейчас, получается тавтология. Господин Хэммет приподнял русые брови. - Вот оно что, – прохладно ответил он и снова взглянул на священника. Видимо, между ними существовала какая-то эмоциональная связь. Энмор выбросил эти мысли из головы и сразу приступил к делу: – Сегодня рядом с вашей деревней я обнаружил стадо коров, точнее, то, что от него осталось. Они лежат прямо посреди поля, никем не убранные… – Они и не будут убраны, – вмешался священник. – Пастушок Тильми рассказал, что в коров вселились прислужники дьявола… – Он лично видел этих прислужников? – холодно осведомился Энмор. – Не сомневайтесь, - кротко отозвался поп. - Устами младенца глаголет истина, стало быть, это правда. Неужели вы сомневаетесь, что черти (после этого слова он поспешно приложил сложенные вместе четыре пальца ко лбу, обоим глазам и ко рту – знак защиты от нечистой силы) могут вселяться в бессловесных тварей? – Когда это случилось? – быстро спросил Энмор, чувствуя, что речь священника затянется надолго. – Три дня назад. С тех пор мы не покидаем пределов нашей деревни. Каждый день с рассвета до заката, а то и всю ночь, мы молим господа нашего простить нас и отвести от нас свою карающую длань… – Короче, - буркнул Энмор. Пухлые щёки священника приобрели по цвету сходство с жареной морковкой. Он явно не привык, чтоб его перебивали, но волшебников побаивался. Он заговорил снова, но в его елейном голосе слышались нотки осуждения: – Чем же ещё может быть вызван этот ужас, как не грехами жителей нашей деревни? Энмор был не настроен вести теологический спор, и потому сказал: – Хорошо, святой отец, я всё понял. Теперь послушайте меня. Он обвёл взглядом своих собеседников и ещё раз прокрутил в голове всё, что собирался им сейчас сказать. В памяти не к месту всплыл тот факт, что в давние времена гонцам, приносившим плохую весть, рубили головы. – Судари, – заговорил Энмор, – у меня для вас очень плохая новость. Я весь день осматривал ваши поля, сунул нос почти что в каждый колосок, и вот что я вам скажу: на вашем хлебе мертвящая роса. Господин Хэммет и отец Иворгис непонимающе переглянулись. – Но что такое мертвящая роса? – спросил помещик, нахмурившись. – Растение-паразит. Если человек или животное съест растение, заражённое мертвящей росой, это приведёт к тяжёлому расстройству желудка, галлюцинациям, сильной боли и очень быстрой смерти. Эта болезнь поражает не только хлеб, она может поселиться на многих растениях из семейства злаковых. В том числе и на траве, которую так любят есть ваши коровы. Потому они и дохнут, как мухи. И если вы не хотите, чтобы жители вашей деревни блевали зеленью и их кожа лопалась, вам нужно исправить ситуацию. – Как? – спросил помещик. Поп промолчал, но на его лице можно было прочесть заинтересованность. – Во-первых, ни в коем случае не есть мяса тех коров, которые отравились. Если какие-то скотины ещё живы, кормите их капустными листьями, хвоей, сеном, кукурузной шелухой, соломой с крыш – всем, кроме свежей травы. Кроме того, вам нельзя есть хлеб нового урожая. – Не есть хлеб! – всплеснул руками господин Хэммет. – Не есть новый хлеб! А что же нам с ним делать, если его есть нельзя? – Сжечь, – коротко ответил Энмор. Священник и помещик медленно посмотрели друг на друга. Потом столь же медленно повернулись к Энмору. Их одинаково круглые и одинаково бородатые лица выражали совершенно одинаковое удивление, так что не будь ситуация столь серьёзной, Энмор улыбнулся бы. Видя, что они не понимают его, он продолжил: – Вы должны сжечь весь хлеб целиком. Уничтожить поля. Иначе споры мертвящей росы попадут либо в ваши желудки, либо в землю, чтоб заразить посевы в следующем году. Эту гадость можно уничтожить только огнём. Господин Хэммет посмотрел на Энмора ничего не понимающими глазами. Священник приоткрыл рот и снова его закрыл. Потом он заговорил негромким и слащавым голосом: – Сын мой, ты, верно, шутишь. Я живу на свете, слава господу нашему, вот уже шестьдесят три года, и никогда не слышал об этой моросящей росе… – Мертвящей, – машинально поправил Энмор. – Ну, мертвящей, какая разница – я никогда о ней не слыхал. А вы, господин Хэммет, слыхали? Хэммет пожал плечами и пару раз мотнул головой, недружелюбно глядя на Энмора. – Да никогда, – заявил он решительно. – Я живу на свете поменьше, чем отец Иворгис, но никогда о такой штуке ничего не знал и знать не желаю! Довольно, молодой человек, хватит валять дурака. Идите-ка вы своей дорогой, а мы сами разберёмся, что к чему! Энмор даже подскочил: – Вы что, не понимаете, что хлеб заражён? Если люди начнут его есть, то они пожалеют, что родились на свет. Я точно вам говорю: я видел на колосьях зелёно-чёрные крапинки – это мертвящая роса, она невероятно опасна… – А что же нам есть? – гневно воскликнул господин Хэммет. – Чем нам кормить детей и стариков? Хлеб – это наше всё, у нас лучшие поля на двадцать вёрст вокруг! Да будет вам известно, что каждый год мы зарабатываем на излишках, которые продаём в соседние деревни, несколько сотен серебряных пито. Вы не только пищи нас хотите лишить, но и денег! – У вас есть огороды, вполне неплохие. Вы можете охотиться и рыбачить – здесь есть неподалёку пара отличных озёр, судя по всему, очень рыбных, если учесть, сколько на них водоплавающих птиц… У вас хорошие, не сухие, леса – наверняка в них немало грибов. – Но без хлеба мы не протянем и двух месяцев! – В ваших огородах есть кукуруза, из неё тоже можно делать хлеб и кашу… – Да ведь кукурузы у нас так мало, что о ней и говорить-то не стоит! – Достаточно для того, чтобы каждая семья могла прокормиться на ней несколько недель. А пшеницу и рожь можно купить в соседнем княжестве. – Но на что нам его покупать, на что?! – Купите часть за наличные, часть в долг. Будете отдавать потом понемногу. Отправляйтесь в поля и луга, где лежит ваш скот, сдерите с него шкуры и продайте в Гартон ниже по реке – там есть кожевенная мануфактура, и вам заплатят неплохие деньги… – Этого недостаточно! – господин Хэммет окончательно пришёл в ярость. – Речь идёт не о паре буханок! Мы говорим о пропитании для двух сотен человек почти что на год! А ведь ещё необходимо оставить семян на посев! Признайтесь: вы всё это выдумали, чтобы внести беспорядок и сумятицу в нашу деревню! Сейчас и так непростое время! Да если я велю сжечь хлеб, начнётся бунт! Я могу потерять всё: свои деньги, свой дом, свою жизнь, в конце концов! – А если вы этого не сделаете, то погибнет вся деревня, – резко сказал Энмор. – Почему вы мне не верите? Я говорю всё это не для собственной выгоды! Поймите: если вы никогда не сталкивались с мертвящей росой сами, это не значит, что все рассказы о ней – ложь. А если вы мне не верите, сходите в поле, где лежит мёртвый скот, и убедитесь сами! Раз уж вы знаете, как меня зовут, то вы должны знать, из-за чего я известен. Энмор Кровеглазый никогда не лжёт! – Да, нам известно о вашей… правдивости, – мягко сказал священник. Голос его звучал понимающе и спокойно, но по глазам Энмор сразу понял: не верит. – Но почему бы вам тогда не избавить наш хлеб от этой напасти? – Это невозможно, – ответил Энмор. – Зараза проникла уже слишком глубоко. Если бы я пришёл сюда неделю или две назад, всё ещё можно было исправить. Но сейчас… – Идите своей дорогой, господин волшебник! – резко сказал господин Хэммет, поднимаясь из кресла. – Мы и сами с усами, справимся без ваших советов! Энмор сердито посмотрел на него. – Хорошо, – гневно сказал он, – если вы отказываетесь мне помогать, я поговорю с кметами. С этими словами он вышел наружу, еле удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. Сердясь на непонятливых собеседников, он размашистым шагом прошёл до середины площади и там резко остановился. Уходить сейчас было нельзя: надо было найти какой-нибудь способ переубедить господина Хэммета, ведь ему принадлежит вся власть в этой деревне. Насчёт отца Иворгиса он не беспокоился: тот производил впечатление человека трусоватого и зависимого от помещика. Может быть, и вправду поговорить с простыми деревенскими жителями? Затея казалась бредовой: если и есть для простого кмета что-нибудь такое же близкое и родное, как жена и дети, так это его поля. Подумав, Энмор направился к трактиру. Он слишком устал сегодня, и вдобавок ничего не ел с самого утра. Трактир находился здесь же, на площади, и оттуда доносился раскатистый хохот и звон пивных кружек. У самого входа он вдруг увидел Висельника. – Где это ты пропадал, котяра? – поинтересовался Энмор. – Ладно, всё равно ты этого не скажешь. Пойдём со мной. Едва Энмор и Висельник зашли в трактир, как шум в зале поутих – взгляды людей обратились к странному бродяге и необычно пушистому коту. Молодому человеку было не привыкать к такой реакции. Он спокойно прошёл к столу трактирщика и спросил чего-нибудь поужинать. Глядя на него с подозрением, трактирщик начал перечислять блюда, которые сегодня были на кухне. Энмор взял себе тушёную капусту, три сосиски и кружку холодного молока – о хлебе предусмотрительно и не заикнулся. Трактирщик подал ему ужин с выражением хмурого подозрения на лице. Энмор заплатил ему – цена оказалась низкой, и это его порадовало – и направился к маленькому столу рядом с дверью, чтоб в случае чего можно было легко удрать. Этого бы не хотелось – он был уверен, что его слова упали на бесплодную почву, и намеревался остаться в деревне ещё на некоторое время, чтоб убедить жителей в своей правоте и лично проследить за тем, чтобы его требования были выполнены. Энмор сел за стол и искоса посмотрел на селян. Большинство из них были заняты разговорами друг с другом, пивом, игрой в кости и другими делами, один задумчиво играл на гитаре, но некоторые из них нет-нет да поглядывали на Энмора, и взгляды их говорили лучше всяких слов: ему здесь никто не рад. Но магу было не привыкать – его необычный дар всюду восстанавливал людей против него. Он подавил тяжёлый вздох: прошло много лет с тех пор, как его заколдовали так, что он мог говорить только правду. Сколько он ни учился волшебству, снять давнее заклятие он по-прежнему был бессилен. Куда уж ему пытаться справиться с природной катастрофой в одиночку! Когда тринадцать лет назад на острове Горту пробудился вулкан, грозивший уничтожить город у его подножия, справиться с бедой общими силами смогли только пятьдесят волшебников – причём сильнейших. Столько же понадобилось для того, чтобы обуздать наводнение в дельте реки Роши девять лет назад. Разве может один волшебник, причём неопытный, справиться с такой масштабной эпидемией «мертвящей росы»? Даже если бы было известно, как бороться с ней на такой стадии, собрать достаточное количество коллег он не успеет: не сегодня – завтра люди в Унтоне начнут есть отравленный хлеб. За этими мрачными мыслями Энмор бросил две сосиски на пол, для Висельника, и тот с довольным урчанием принялся за ужин. Энмор занялся тем же, задумчиво глядя в окно. Неожиданно к нему кто-то подошёл. Волшебник оглянулся. Рядом с его столом стоял кмет лет тридцати, по росту и сложению – настоящий богатырь. – Здравствуйте, – сказал Энмор и снова принялся за свою капусту. Кмет продолжал молча стоять, буравя его мрачным взглядом. Энмор снова поднял глаза: – Я тут ем, – прохладно сказал он. – Если что-то хотите спросить, спрашивайте. – Тебе здесь не рады, бродячий колдун, – глухо сказал кмет. Энмор почувствовал исходящую от него угрозу. Он почти физически ощущал, как сильно рассержен этот огромный деревенский житель, больше похожий на разбойника с большой дороги. – Я это знаю, – ответил Энмор. – Но я постараюсь уйти отсюда, как только смогу, и вам не придётся так переживать. Что-то ткнулось в ногу Энмора пониже колена. Он опустил глаза к выжидательно глядящему на него Висельнику. – Мяу, – попросил кот. – Ты только что слопал две сосиски. Имей совесть. Кот посмотрел на него с осуждением. Энмор отвернулся от него и снова столкнулся взглядом с молодым селянином. Он слишком устал, чтобы затевать ссору, поэтому, поднявшись на ноги, спокойно сказал: – Я вижу, что вы не очень-то любите путешественников, но поверьте, я пришёл к вам с добрыми целями. Вашей деревне угрожает опасность, и как только я с ней справлюсь, я уйду. – Справишься? – угрожающе пророкотал кмет, в то время как его чёрные выпуклые глаза медленно сужались от гнева. – Как же ты справишься, колдовством? – Может быть, – пожал плечами Энмор. Про себя он быстро думал, как бы ему выкрутиться из этой ситуации, не прибегая к магии – не хотелось бы настраивать этих людей против себя ещё сильнее. Возможно, он бы что-нибудь и придумал, но в этот момент дверь, ведущая на кухню, распахнулась и оттуда понёсся аромат, от которого у Энмора кровь застыла в жилах. Это был запах только что испечённого хлеба. Все, кто был поблизости, разом обернулись к трактирной служанке, на чьём румяном от печи лице сияла радостная улыбка. В красивых округлых руках она держала накрытый вышитым полотенцем деревянный поднос, на котором лежала горка блестящих золотистых хлебов только что из печки. – Ну, наконец-то! – воскликнул трактирщик. – Первый хлеб в этом году! Кто желает попробовать, братцы? – А ну, давай-ка сюда свои булочки! – весело расхохотался один из кметов, вскакивая на ноги и, пританцовывая, направился к служанке. Хихикая, она водрузила поднос на стол трактирщика, а тот начал громким голосом оглашать цены: – Большой каравай – два серебряных пито, маленький – один с половиной, буханка – один пито, десяток баранок – один пито… – Стойте! – воскликнул Энмор, вырвавшись из оцепенения. – Стойте, прекратите! Голос его был таким испуганным и громким, что люди замерли, обернувшись к нему. Улыбка медленно сползла с лица трактирщика. Служанка покраснела. Лица всех были удивлёнными и раздражёнными. – Этот хлеб есть нельзя! – громко заявил Энмор. – Не ешьте его, не отдавайте его детям! Бросьте его в печь! – Парень, – проговорил трактирщик, справившись с изумлением, – да тебе, видать, солнцем голову напекло. Что это ты говоришь, а? – Я знаю, что говорю! – горячо возразил Энмор. – Этот хлеб отравлен! Я видел ваши поля – на них поселилась мертвящая роса! Если кто-нибудь съест хоть кусочек этого хлеба, он – труп! Лица окружающих из слегка раздражённых начали понемногу становиться разъярёнными. Энмор видел это, понимал, что ему грозит опасность, но молчать он не мог. – Я говорю правду! – выпалил он. – Ни вам, ни кому-то другому этот хлеб есть нельзя. Унесите его отсюда! Бросьте его в огонь! – Чёрта с два! Никого ты не обманешь! – рявкнул стоявший рядом с Энмором здоровяк и, размахнувшись, ударил его по голове своим огромным волосатым кулаком. Покачнувшись, юноша с грохотом рухнул прямо на стол, а потом скатился с него на пол. Под его чёрными кудрявыми волосами начала медленно расползаться лужа крови. Мгновенно в трактире воцарилась тишина. Гитара в углу затихла. Некоторые люди со стуком опустили кружки на столы, другие замерли, не донеся их до ртов. Наконец пожилой лысый кмет окликнул здоровяка: – Ты что наделал, верзила? Теперь он помрёт! Надо было выгнать его взашей! Верзила, тяжело дыша, обернулся. Глаза его были злыми, и в то же время смущёнными. Он открыл рот, но не успел ничего сказать – Висельник с пугающим воплем вцепился в его ногу всеми двадцатью когтями. Вскрикнув, селянин отшвырнул его от себя и с хрустом опустил сапог на лапу кота. Тот снова завопил, на этот раз от боли. Стоявший рядом молодой кмет схватил зверька за шиворот. – Быстро, быстро, – засуетился трактирный слуга, – прячем его в подвал! Двое кметов схватили Энмора и поволокли его к столу трактирщика. Тот был так потрясён и рассержен случившимся, что спокойно распахнул перед ними люк, ведущий в подвал. Те бросили туда Энмора и его отчаянно шипящего кота, и трактирщик захлопнул люк. Пока он запирал его на замок, здоровенный кмет глухо спросил у него: – А через второй выход он не выберется? Все знали, что из подвала трактира есть два выхода: один в зал, где стоят столы, второй – на улицу. Трактирщик помотал головой: – Там дверь заперта на замок. Ничего, там прохладно, пусть придёт в себя. Несколько посетителей нервно рассмеялись. Кое-кто ушёл, но все остальные предпочли остаться – очень уж вкусно пах свежий хлеб. Вскоре к столу трактирщика выстроилась небольшая очередь, служанка не успевала подносить свежую выпечку. Монеты сыпались на стол, и трактирщик с довольной улыбкой сгребал их в кассовый ящик. Хлеб покупали не все – кое-кто ушёл домой, где их жёны и матери тоже пекли калачи и булки из свежей муки. Те же, кто оставались, с удовольствием ломали хрустящие корочки и отправляли в рот кусочки белого мякиша. Хлеб действительно был очень хорош, и кметы уже смеялись над страхом, в который на несколько мгновений вогнал их бродячий колдун: – И что этот волшебник нёс про мертвящую росу?.. Хлеб как хлеб, очень вкусный. Может, пойдём в подвал да запихнём ему кусок в глотку?.. Да нет, чего с ним возиться? Он, наверное, сам под заклятием, вот и несёт всякую чушь… Мне сразу его глаза не понравились – ненормальные какие-то, прям как у чёрта… На деревню спускалась ночь. Вскоре трактир уже снова, как всегда, гремел от хохота, пения и музыки. В домах же слышался радостный смех и поздравления – день, когда на столе появлялся первый осенний хлеб, всегда был для жителей Унтона одним из самых счастливых дней в году. Спустя несколько часов, когда колокола на церковной башне пробили полночь, в подвале трактира пришёл в себя Энмор Кровеглазый. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном. Голова болела нещадно. Он нащупал рану ладонью и прошептал простое заклинание Успокоения. Рана не заросла, но боль слегка приутихла. На более сложное заклинание Исцеления времени пока не было – снаружи доносились дикие вопли. Энмор встал, шатаясь, и ударился головой о низкий потолок – он находился в подвале какого-то дома. Неподалёку жалобно мяукнул Висельник, и молодой человек обернулся к нему так резко, что если бы не заклинание Успокоения, боль была бы ужасной. Кот лежал на земляном полу, его левая передняя лапка была окровавлена. – Висельник! – ахнул Энмор, опускаясь перед ним на одно колено. – Котик мой! Вот ведь сволочи, хорошо хоть, не убили… Для кота он Исцеления не пожалел: животное не человек, и не станет терпеть боль. Глаза Энмора закрылись, брови сдвинулись. Когда он читал заклинание, его губам стало горячо. Он прижал ладонь ко рту, потом быстро сжал её в кулак и разжал снова, прижимая к лапке Висельника. Всё это время кот мяукал не переставая, и с каждым разом всё испуганнее – никогда ещё он так себя не вёл. – Ну, вот и всё, – сказал Энмор, вытирая со лба кровь и пот. – Чего ты мяукаешь? Тут кот уже просто завопил, вскакивая на все четыре лапки. В его зелёных глазах отразилось пламя. Энмор обернулся – деревянная дверь подвала полыхала так, словно её облили маслом. Творя заклинание, он совершенно не видел, что происходит вокруг. Волшебник вскочил, подхватив кота на руки – тот вырывался, завывал от ужаса, его длинные когти рвали одежду Энмора, а если кот вырывается, его лучше отпустить. Энмор разжал руки, кот оттолкнулся от него и выпрыгнул в маленькое окошко подвала, сквозь которое не мог пролезть человек. Сам Энмор вытянул руки навстречу пламени и вызвал Белую Пыль – превосходное средство от огня, которое магическим путём вызывать было куда легче, чем воду. Она отлично действовала даже против колдовского огня, а уж с обычным ей было справиться легче лёгкого. Белые комочки, похожие на одуванчики, сорвались с пальцев Энмора и весело понеслись на огонь, в несколько секунд затушив его. Задыхаясь от дыма, Энмор вырвался наружу. Он понимал, что ему нужно срочно бежать, но всё же некоторое время не мог сдвинуться с места – так его поразило то, что он увидел на улицах деревни. Люди высыпали на улицу и метались от дома к дому, натыкаясь на стены и друг на друга, не видя, куда бегут. Повсюду слышались дикие крики, рыдания и звуки, которые ни с чем не спутаешь – жителей деревни свалила массовая тошнота. Прямо на улице лежали несколько тел лицами в зелёной жиже. Глаза людей были широко открыты и полны ужаса. Несмотря на то, что уже наступила ночь и небо было тёмным до черноты, вся эта жуткая и отвратительная картина была видна до мельчайшей чёрточки – за спиной Энмора пылал огромный костёр. Он резко обернулся и с криком отпрянул – трактир горел, и как раз сейчас горящая балка упала на землю, чуть не придавив Энмора. «Останься я там ещё хоть на минуту, - подумал он, - и меня бы уже не было». Он попятился назад, не отводя глаз от горящего трактира. Языки жёлтого огня рвались к небу, его треск смешивался со стоном и скрипом рушащихся стен. Раздался громкий треск, одна из стен просела, и брёвна, из которых она была сколочена, покатились вниз, обдав Энмора снопом горячих искр. Пламя, гудя, как ураганный ветер, перекинулось на соломенную крышу добротной избы рядом. В ту же секунду кто-то схватил Энмора за плечо. Волшебник резко обернулся, не удержавшись от вскрика, и столкнулся лицом к лицу со старым кметом. Глаза старика были широко раскрыты и налиты кровью, из перекошенного рта на седую бороду выплёскивались новые струи зелёной слизи. – Вы ели этот хлеб! – яростно заорал Энмор, хватая старика за плечи. – Глупцы, олухи! Я же предупреждал… Кмет сделал какое-то неуловимое движение, и Энмор правым глазом уловил какое-то серебряное сверкание. Он увернулся, и нож только рассёк кожу у него над рёбрами – а мог бы и убить. Энмор сбросил руку, державшую его за плечо, и бросился бежать к другому концу площади. Он слышал топот ног и громкие крики - люди со всех концов деревни бежали на площадь, но явно не для того, чтобы тушить разгорающийся большой пожар. Они бежали просто потому, что им нужно было куда-то бежать, как тем коровам. Убегая, Энмор обернулся через плечо и остановился. Он не мог оторвать от них взгляда – испуганные, залитые слезами лица, брызги зелёной рвоты на пёстрых юбках, белых рубахах, полосатых штанах. Они падали на колени и катались по земле, из их глоток рвались громкие вопли – каждый кричал что-то своё. – Змеи! Змеи! Они повсюду! – Огонь внутри меня! Жжёт, боже, как больно!!! – Спасите меня! Спасите! Эти псы, они гонятся за мной! – Боже, спаси меня!!! – Что же вы наделали? – прошептал Энмор. Вся его душа рвалась к несчастным, умиравшим в муках у него на глазах, но он не мог им помочь – момент был уже упущен, и даже самое сильное заклятие Исцеления могло лишь продлить их страдания. Энмор почувствовал, как что-то цепляется за его плащ. Это был Висельник – его и без того густая шерсть стояла дыбом, и он был похож на большой пушистый шар. Цепляясь когтями за одежду Энмора, он вскарабкался ему на плечо и замер там. Энмор машинально погладил его по вставшей дыбом шерсти. Его раны снова начали болеть, но они были не опасны, и заниматься ими сейчас было некогда. Оглядевшись по сторонам, он внезапно понял, что ему нужно сделать. Он бросился к дверям церкви и ударил по ним кулаками. Они были закрыты – этого следовало ожидать. Ярость, горечь и страх – плохие союзники, когда творишь заклинание, но Энмору всё-таки удалось распахнуть двери своей силой. Внутреннее помещение храма озарилось пламенем, подступившим совсем близко, и в золотом прямоугольнике распахнутых дверей силуэт Энмора и сидевшего у него на плече кота казался длинным горбатым чудовищем. Энмор шагнул внутрь, и священник, скорчившийся на каменном полу перед алтарём, обернулся. Его лицо было перекошено от ужаса и блестело от пота и слёз. – Я уже это чувствую, – пролепетал он, глядя на Энмора и прижимая пухлые руки к животу. – О, как же это ужасно, как ужасно! – Хватит, святой отец! – гневно крикнул Энмор. – Я говорил вам, говорил, чёрт побери! А теперь они все мертвы или умирают! – и с этими словами он махнул рукой в сторону выхода, откуда слышались громкие крики, стоны и вопли. – Не призывайте нечистого в священном месте! – крик священника был похож на рыдание. – Боже, боже, за что ты оставил нас?.. У Энмора не было времени слушать его плач. Он стремглав добежал до него и схватил его за сутану, поворачивая к себе: – Почему всё горит? Что случилось? – Это всё мужики, - отозвался священник рыдающим голосом. Слёзы струями текли из его маленьких глаз, оставляя блестящие дорожки на пухлых щеках. - Они покупали хлеб в трактире, потом… потом решили, что трактирщик Гзор отравил муку… Они словно обезумели – убили Гзора, подожгли его трактир… Боже, горим, горим! Энмор почувствовал, как запах гари стал сильнее – огонь добрался наконец и до церкви. Он снова повернул священника к себе: – Скажите, есть здесь факелы? Мне нужен факел… – Факел? – пролепетал поп, глядя на него безумными глазами. – Зачем факел? И так светло… светло… вокруг пламя, адское пламя… Вдруг он догадался, и его лицо перекосилось, а рот, из которого уже потёк первый зелёный ручеёк, выдохнул: – Я знаю, что ты задумал!.. Злодей, колдун! Ты наслал на нас это проклятие, но бог, бог всё видит! Он покарает тебя! – Его дрожащий палец уткнулся в тёмный потолок церкви, в щелях которого уже пролилось расплавленное золото – огонь охватил её крышу. Почуяв пламя, Висельник закричал от ужаса. Энмор оттолкнул священника, который всё ещё изрыгал бессвязные проклятия, брызгая тягучей зелёной слюной, и бросился прочь отсюда. Но уже на выходе он вдруг увидел то, зачем пришёл сюда – у стены, скрытый узорчатой тканью, стоял деревянный ящик. Энмор метнулся туда, сорвал ткань. В ящике лежали три факела, и, схватив один из них, он вырвался наружу. Вся площадь была уже в огненном кольце. По воздуху плыл запах дыма и – от этого у Энмора волосы зашевелились на голове – горящего мяса. Стараясь не глядеть по сторонам, он бросился к полыхающему дому и поднёс факел к его горящей соломенной крыше. Затем он оглянулся назад последний раз – кругом горели огромные костры, дерево трещало и обугливалось, люди кое-где ещё дёргались и кричали. Зажмурившись на секунду, Энмор развернулся и бросился бежать. Он добежал до края деревни, туда, где стояла молотильня, окружённая гумнами. Молотильня тоже была крыта соломой, и он поджёг её – пусть сгорит весь уже убранный хлеб, отрава не должна достаться больше никому. Он обошёл гумна, оставляя за собой огненный след. Его кот оцепенел от ужаса и просто сидел, зажмурив глаза. Потом Энмор пошёл на ближайшее к деревне убранное поле. Там он поджёг все стога один за другим, и затем провёл факелом по верхушкам несжатых колосков. Пламя разгоралось махом – сказывалась сухая и жаркая погода, стоявшая последние недели. Энмор заторопился дальше, кое-где он просто бежал по тропинке между полей, поджигая их. Плащ, чтобы не загорелся, он обмотал вокруг руки – это было дополнительной защитой от когтей Висельника. Наконец Энмор добрался до того поля, на котором днём нашёл мёртвых коров. Он встал на его краю. Размахнувшись, бросил факел, как бумеранг. Яркое жёлтое пятнышко, прокрутившись в синей тьме, вонзилось в сено, и в ту же секунду на месте его падения взвилось пламя. Пока оно разгоралось, Энмор стоял на месте, тяжело дыша. Он знал, что все поля заражены, но не знал, как много заражено полевых злаков. Судя по всему, ему придётся никак не сдерживать стихию… Он вспомнил об огне, пылающем на гумнах и в амбарах, и о людях, которые умирают в муках на деревенских улицах. Сейчас пламя охватило и их – уже мёртвых или ещё живых, мучающихся… Энмор почувствовал, как к глазам подступают слёзы, и не знал, от чего они – от дыма или от сознания своей полной беспомощности. Он утёр слёзы рукой и, отняв ладонь от лица, увидел, что его пальцы черны от копоти.