Полюбишь и козла

– Твоим родителям наверняка стыдно за тебя. Они вечно лепечут одно и то же. "Если я сказал бы тебе, кем были мои родители, ты бы сдох от страха", – подумал он. Но не всё сразу. События должны развиваться постепенно, не нужно расстраивать дядю раньше времени. "У меня их нет". Похоже, двуногий скот остался доволен ответом – облизнул и без того мокрые губы, слепил из них улыбку. Нет, до секса сегодня не дойдёт, зло подумал он. Тухлые глаза неотрывно следили за тем, как он снимал свитер и футболку. Им всем так нравится, с высоты своих средних и более лет, уличать его в грехах, словно они ему своим трахом одолжение делают. Один профессор чегототамстроения между фрикциями призывал его одуматься и идти учиться, учиться, и ещё раз… Нет, "ещё раз" не было, это вяленое мясо подолгу не может. Он прекрасно понимал, что в качестве клиентов он редко встретит молодых людей – те и забесплатно секс найдут. Он плюнул ему в морду. Его клиент растерянно застыл от такой наглости, и ему хватило этих мгновений. – С тобой, мразь, и за деньги ебаться не буду. Наклонившись к самому лицу клиента, он дал ему возможность рассмотреть жёлто-зелёные глаза с горизонталью зрачков и в мгновение проросшие острые рога, пугавшие уже многих. Он с силой вжал тело в кровать, чтоб клиент не мешал работать. Точным движением он ударил в горло, левый рог пронзил кожу и проникал глубже и глубже. Трахнуть рогами в горло, забирая жизнь. Через несколько минут он, тяжело дыша, повернулся спиной к мёртвому телу. "Вот урод". Он вытер живот от спермы клиента – надо же, перед смертью умудриться кончить – видимо, дяде пришлись по нраву его рожки. Можно было бы убивать и подольше – но он уже поднаелся ролью зловещего карателя и в этот, седьмой или около того, раз, исполнил всё по сокращённой программе. Можно было бы распотрошить ещё живого (заботливо заткнув ему рот и связав руки – чтобы не мешать соседям ужинать или смотреть телевизор) и поразглядывать, что за игрушки напиханы в телесный мешок – но это было любопытно три тела тому назад, а теперь наскучило. Запах чужой крови разволновал собственную кровь. Он расстегнул две пуговицы и молнию, приспустил бельё. Поглаживая член, он закрыл глаза и представил себе нечто более приятное, чем дохлая туша по соседству. Река с горячей пульсирующей кровью. Он лежал на мелководье, и красные струи ласкали его тело. Если удариться локтем о что-то твёрдое, задетый локтевой нерв разольёт колкое тепло по руке. Подобное произошло со всей его сущностью, её задело и бросило в гостеприимный огонь. Река приняла его семя и растворила в себе. Он посмотрел в тёмное зеркало. Выглядел он лет на двадцать пять. Сколько ему было в действительности – чёрт его знает. И в самом деле, папаша должен был знать дату рождения своего дитя. Волноваться по поводу собственных отпечатков пальцев или других следов не стоило – ничего не останется. На записи с камеры будет видно (если она_случайно_не исказится от помех), что клиент шёл один, а консьержка в подъезде, долго путаясь в воспоминаниях, как в истёртой пряже, припомнит что-то про высокую девушку. Когда нужно было – он был виден, когда нужно – невидим. Он не торопясь оделся; побродил по квартире, осматриваясь. Во втором ящике письменного стола лежало несколько пачек денег. Отчего же не взять, уж на какие-нибудь средства мёртвую мразь да присыплют землёй, не оставят гнить в постели; тем более, переход от жизни к смерти был сделан быстро и без всяких игривых отступлений – а за это полагалось вознаграждение. Он закрыл дверь на два замка. Проходя по мосту над рекой, он размахнулся и кинул ключи в воду. Первое убийство – на то оно и первое – запомнилось в подробностях. Это был чел лет тридцати, явно повёрнутый на религии, на какой-то своей ядрёной настойке веры во всё понемногу, даже лесные духи были его кумирами; и сперва он не хотел связываться с психом, но потом решил, что это может быть интересно. Получилось и правда интересно – после довольно скучного потрахивания его клиент дошёл до финиша, и бормоча под нос, чтобы грязная блядь убиралась поскорее из его дома, кинул ему мятые деньги прямо в лицо. Злоба созрела в нём мгновенно, в глазах потемнело; дезориентированный, он не мог решить, как поступить. Он не чувствовал себя униженным (ему было незнакомо это чувство, да и клиента он не считал равным себе, поэтому тот не смог бы унизить или обидеть его каким угодно своим действием), было что-то другое: будто от него, как в игре, требовался ответный ход. В это время клиент отполз куда-то на пол и шептал малопонятное; из всей словесной каши угадывалось только "прости меня". На секунду он принял эти извинения на свой счёт, но тут же увидел, что тот стоял на коленях и молился перед иконой, расположенной внутри шкафа с открытой дверцей. Пинком под зад он опрокинул коленопреклонную овечку; всмотрелся в лицо лежащего – уверенности ему придавал страх, исходивший от тела на полу. Он захлопнул дверцу, отметив про себя жгучую красоту тёмных глаз, живо мерцавших и готовых к зрелищу. Не нужно свидетелей. Он проделал всю работу молча, решив не объясняться с ублюдком. Клиент, увидев рога, тихонько взвыл, а потом затих – видимо, осознал, что рая для него не будет. Он изранил всё его тело, посмеиваясь и наслаждаясь своей силой, и только напоследок проткнул горло. Поначалу, после первых ранений, клиент пытался оттолкнуть и ударить его, но вскоре обессилел от травматического шока. Рассекая ещё живое мясо, он повторял про себя слово "сука". Оно слилось в монотонный гул внутри его головы. Сука, сука, сукасукасука. Он долго сидел рядом с телом на полу, курил, макал пальцы в кровь, и облизывал их. Вновь и вновь погружал руки в полюбившуюся субстанцию, как ребёнок, играющий в песке или грязи. Беспорядочные догадки оформились в твёрдое знание: если сейчас встать и уйти, как есть, не прибирая, не заметая следов, то ему ничего не будет. Сучья кровь – томатный сок с солью с сахаром с мякотью восстановленный – вытереть от неё пальцы, идти вперёд и не оглядываться. Он соскучился по одному своему клиенту, предпринимателю лет сорока. Встречи с ним проходили всегда по неизменному сценарию, в котором непосредственно секса не было никогда. Они вместе выпивали водки (которая любовно именовалась у клиента "водочка"), и тот рассказывал о сложностях своего предпринимания, непосильных налогах, разных неблагодарных ебучих козлах (в этом месте требовалось сильно постараться, чтобы сочувственно покивать и не улыбнуться); постепенно его монолог выруливал на то, как в детстве отец бил его. К этому времени клиент уже говорил, плача, и ему нравилось утешать его, слизывая слёзы. Он собирал языком солёную влагу с ещё красивого, но уже чуть траченного алкоголем лица – тому было вечно неудобно и стыдно (он был из тех, кто стеснялся влечения к своему полу, жмурился и краснел от прикосновений, но трепетно ловил каждое). Затем нужно было расстегнуть ширинку и рукой довести расклеившегося коммерсанта до оргазма. Успокоенный и обласканный, его клиент погружался в пьяный сон, а он сползал с дивана на пол, и рассматривал на стене репродукцию "Охотников на снегу" Брейгеля, каждый раз отмечая на ней что-то новое для себя. Славный зимний городок вдали; повозка с лошадью – будто мелким насекомым – на одной из дорожек; струйки дыма, выпущенные в плотный студень холодного воздуха; венцы голых ветвей, как растрёпанные кисточки для рисования; вода, накрытая зелёным льдистым стеклом. Позвонить, что ли постоянному покупателю, сделать скидку, вяло подумалось ему. Пусть клиент сам подсуетится, и звонить он не стал, нашёл себе другое развлечение – шататься по городу до темноты. Пульс природы затухал, много лет подряд он ловил осеннее убывающее эхо внутри себя. Сколько лет?.. Он не мог вспомнить. Сидя на скамейке в тёмном осеннем парке, он курил в прохладных объятиях позднего вечера. Закрыв глаза, он вдыхал винный запах палых листьев и земли, готовящейся уйти под укрытие снега. – Дайте, пожалуйста, сигарету. – Чел, ты меня напугал. Рядом на скамейку неслышно, как призрак, опустился мальчик лет четырнадцати. Усталое лицо – будто напудренное до белизны, синеватые круги под глазами, кожа кое-где в прыщах – тут да там укусик молодых гормонов. На коленях лежал рюкзак – видимо, после школы так и не дошёл до дома. Рот незнакомца растянулся в дрожащую улыбку: – Пожалуйста, – повторил он. Он подумал, что мальчик желает совсем не покурить, а нечто, что он дать не сможет. Любовь, участие, нежность. Не хотелось обнадёживать его понапрасну, но и грубить тоже не хотелось. Молодая боль прорвала тайный нарыв и обнаружила себя, затопила парк до крон деревьев тянуче-тягостным, жарким. Мальчик промокнул глаза рукавом – иначе юные слёзы напоили бы землю, чуть только он наклонил бы лицо. – Почему ты не дома? – Не хочу домой. Он нахмурился – чёрт, что бы подобающее сказать; и лучше бы обращаться на "Вы" к незнакомым, пусть и столь молодым, да уж поздно, сразу "ты" вырвалось. В растерянности он рассматривал собеседника – роняя робкие взгляды, тот пригладил рукой беспорядочную от ветра стрижку (кое-кому было пора в парикмахерскую, но отросшие волосы делали его более симпатичным), и пальцы были в чернильных пятнах. Он чувствовал, что этот подросток несчастен, и было бы преступно проявлять к нему излишний интерес. – Где ты живёшь? Тот назвал адрес, и оказалось, что это далеко, нужно было добираться на автобусе. – Давай так. Вместе дойдём до остановки, и тогда получишь сигарету. По пути они молчали; мальчик пару раз порывался заговорить, но он ускорил шаг, и юному незнакомцу пришлось почти бежать, чтоб успевать за провожатым. – Развернись, я тебе кое-что обещал. Расстегнув молнию рюкзака, он положил поверх учебников, тетрадей, альбома для рисования А4 с пластиковой красной пружинкой, пачку из-под сигарет с ирисками внутри – сигарет у него не было, финальную он докурил в парке. Подошёл автобус – последний на сегодня, как сигарета, и он подтолкнул мальчика к открывшимся дверям, просунув в его ладонь несколько монет на проезд: – Двигай, а то не успеешь. Тот бормотал слова благодарности, и было страшновато, как бы он не спросил номер телефона, или адрес электронной почты, или ещё что-то подобное. Не спросил, уехал, и он добрёл до скамейки внутри остановки. Безымянный бедняжка то ли по наивности, то ли от смущения, то ли от чего ещё – выдал ему полный адрес – улицу, дом и квартиру. Всё такое складное, с живой жилкой рифмы внутри, легко запомнить. Поднялся ночной ветер, кидавший в лицо острую, как специи, пыль. Потому и слезились глаза. Проклятый ветер. Криво змеилась, устремляясь вниз, полустёртая надпись на стене остановки – "=myfuckingself=". Причинять боль. Начинять болью себя. Пропускать через себя тела и чувства людей надоело, и он закрылся в своей маленькой квартире. Не растрачивая себя на других, он то погружался в интернет и книги, то перебирал песчинки мыслей, лёжа на двуспальной кровати по диагонали. Плавно-дрёмное поглощение и производство словечек, как неспешное обкусывание печенья по кругу, он прерывал ради работы над двумя заказами. Он умел шить, и иногда клиенты или кто-то со стороны просили его выполнить для них "кое-что". Обычно "кое-что" представляло собой одежды якобы-горничных или формы псевдошкольников (заказывалось ненаигравшимися, жадными до простых игр – одевать-раздевать любимых платных дев или юношей), но и хм, нормальную одежду он тоже шил. Построение выкройки, вдумчивый выбор подходящей ткани, аккуратное выкраивание и подбор аксессуаров – это успокаивало его. Если бы не лень и, экхмм, вторая работа, заказов было бы больше; но его и так устраивало. То секс. То пошить. То убить. Когда глаза уставали от кропотливого труда, он выключал свет и рассматривал серый холст дома напротив. В нём наливались лимонным соком клеточки окон. Были и голубые с чёрным – как рентгеновский снимок. Цвета сливового компота, и внутри в невесомости плывущий плод светильника. Стылая чайная вода со скрученными заваренными листьями. Черноголовые растения – им там хорошо видно улицу с удобных подоконников. Рыбные движения человечьих телец. Он любил всё это – свет, фигурки, тёмные пиратские повязки штор – самой светлой любовью, на которую было способно его недоброе чернильное сердце. Почувствовав информационный голод без новостей о родной среде обитания, он позвонил Лапке, и тот живенько поведал ему все свежие слухи, сплетни, и, может, факты про общих знакомых. Попрощавшись, он, насытившийся новостями, весело отметил, что Лапка не в обиде на него из-за недавнего случая. Лапке исполнилось тридцать три, и он стал невыносимым. Беспрестанно жаловался, что чувствует себя старым – и клиентам, и собратьям по профессии – и, будучи пассивом в постели, мозги имел на "отлично". У Лапки была и основная работа (хотя… тот ещё вопрос, что он считал основным и тем более любимым занятием) – он знал несколько языков, и трудился то переводчиком на переговорах с какими-то испанскими инвесторами в какую-то отрасль, то водил туристов по городу, и при этом был умницей – щадил мозги иностранцев, не развивал тему ушедшей юности на испанском и английском и французском. Он считал Лапку вполне привлекательным, и манерность его была органичной, нераздражающей; а прозвище своё Лапка получил за то, что именовал тех, кто ему нравился (таких было немало), зайками, котиками, и прочими зверьками. Он иногда спал с ним, и после очередного приятельского секса в очередной раз слушал про то, каким Лапка стал старым и некрасивым, а вот лет в семнадцать он был ого-го. Только бы за фотками не пошёл, подумал он и перехватил руку партнёра, уже метнувшегося за доказательствами своей юной красоты с кровати. "Ещё раз заговоришь про это, и я тебя убью", – он говорил шутливо, но руку стиснул сильно. От внезапной злобной вспышки его глаза чуть не обрели горизонталь зрачков. Он понял, что причинил боль и обидел, и ему стало тошно. На этот раз жестокость по отношению к человеку не порадовала, а отравила его. Лапка ни в чём не виноват, он одинок и со своими заморочками – как и все, как и он сам; обычно такой ласковый, с поцелуями и фразочками про сладкого котика, теперь он сидел на краю кровати и молчал. Как будто пятилетний, которого наказали по ошибке, зазря, он покусывал нижнюю губу и сосредоточенно водил пальцем по узору на простыне – розовые, накровавленные, надуманные сплетения цветов. – Прости меня. Я неблагодарная скотина. – Ладно, всё в порядке. Мне нужно научиться держать свои причуды при себе, – Лапка погладил его по голове, и его прикосновение сочилось теплом – не таким, какое источает существо, которое жаждет отыметь всё вокруг, а таким, какое источает существо любящее. Он поймал кисть руки партнёра – лёгкие птичьи косточки, ухоженные ногти – и прижал к губам. Узор на простыне затуманился, поплыл сквозь слой солёной жгучей воды. На полу холодели пустые пивные бутылки, одна павшая поблёскивала завислой на горлышке каплей; коробочка из-под лапши приютила сигаретный пепел и два окурка. Негромкая музыка – неслышимая, когда мозг занимался вытаскиванием прошлых и надумыванием новых мелочей, и проступающая пятнами звуков, когда он делал передышку. Раскиданные по столу ткани – начатая, да позаброшенная работа. Тело в одежде на неразобранной кровати – под ребро колол уголок книги, но так лень было отпихнуть её подальше. Губы воспалены от острого – видите ли – мексиканского, согласно буквам на коробочке, соуса. Свет – то вполне – то можно бы и поярче – то высекающий слёзные искорки. Левая рука уползла под футболку, правая – в шорты. Кончив от своих прикосновений, не снимая белья, он пьяно усмехнулся – самообслуживание более влекло, чем обслуживание других. Но пришла пора поиграть с другими живыми тёплыми зверьми. – Можно? Рядом с его столиком стоял молодой человек с чашкой кофе. Он сидел где-то в глубине, но решил переменить место. Он кивнул. Незнакомцу было лет двадцать на вид. Казалось, у него застыла постоянная неровная улыбка на губах – из-за небольшого давнего шрама, идущего из правого уголка рта к щеке. Лицо, заострённое на скулах, почти лишённое юношеского жирка – он распался на порционные кусочки-годы и выгорел, расплавился на костре времени. Тёмно-карие глаза в оборке длинных острых ресниц, будто ёмкости с чем-то густым, нефтеподобным, ловили в себя неодинаково настриженные блёстки бликов. Умный серьёзный взгляд, в котором не было тошной замаянности, результата внутренней безвыигрышной борьбы с головными тараканчиками; поэтому он не прогнал молодого человека. Да, можно иметь дело. Тело. В общем, okey_go. Он догадался, чем зарабатывает на жизнь подошедший. Но больше он напоминал врача-интерна. Юного медбратика. Из тех, кто мало говорит и много знает. "Возьми у меня кровь из вены. Уверен, ты не промажешь", – подумал он. – Вы тут часто бываете, я давно заметил. – Угу. может быть, на "ты"? – Да, давай. Я Алекс. Алекс протянул через стол руку для рукопожатия. – Марк. Он слегка сжал и потряс узкую кисть, и разглядел татуировку, выглянувшую из рукава. Тёмно-синяя вязь, цепочкой обвившая запястье. Заметив его интерес, Алекс произнёс: – У меня ещё есть. Хочешь посмотреть? После паузы он спросил глухо, глядя в стылую гладь своего кофе: – Сколько? Алекс понял, что вопрос был не о количестве татуировок. – Тебе – бесплатно. Я недавно хорошо заработал. – Я тоже. Причём так же, как ты, - он подмигнул Алексу. Новый знакомый внимательно посмотрел на него и рассмеялся: – Ну тем более. Шлюха шлюхе глаз не выклюет. – Точно, не выклюет. Или не высосет. Алекс коснулся его левой ноги в районе голени носком ботинка. Марк машинально посмотрел под стол. Узкие джинсы, чуть порванные на коленях и повыше, открывали взгляду небольшие участки тела, будто зияющие выпавшие паззлы из готовой картинки. Ну и приёмчики у тебя, детка, - подумалось ему. Впрочем, старые как мир приёмчики работали безотказно, сидеть и глотать холодный кофе пополам с собственными слюнями расхотелось напрочь, и он спросил: – Куда пойдём? К тебе, ко мне? – К тебе, – выдохнул в полуулыбке новый приятель на ночь. Они проходили мимо производственных зданий, обнесённых забором. Второй этаж был полон освещённых окон. Фигуры в белых халатах, склонённые головы. – Там торты делают. Алекс с любопытством посмотрел вверх: – Даа?.. Он выдохнул в небо облако пара. Какой жаркий, подумал Марк, любуясь его профилем. Сам он мельком скользнул взглядом по окнам – слишком знакомая картина, ничего нового; и замер. Одна девушка подняла голову и смотрела вдаль. Она просто отвлеклась от работы, не заметив двух фигур внизу. Но Марка охватил страх. Ему показалась, что силуэт над ними – робот, среагировавший на присутствие сторонней, недружественной биоединицы. Система уловила не-человека. Он дёрнул Алекса за рукав. Выглядело это так, будто ему не терпелось в постель. Ну и пусть. – Мне бы в душ, – попросил он. – Прямо по коридору. На вешалке слева – полотенца чистые. На нём был чёрный свободный свитер с длинными – как у Пьеро – рукавами. Направляясь к ванной комнате, Алекс снял его – на один момент скрывшись головой в его недрах и обнажая тело от пояса выше и выше – оставил валяться на полу и скрылся за дверью. Он вышел с полотенцем, повязанным на поясе. Проходя мимо в ванную, Марк не заметил у него никаких новых татуировок. Обманул; наверное, это фирменная зазывалка у мальчика. Ну ничего, всё равно он очень даже. Обматываясь полотенцем, он почувствовал возбуждение. Он был опьянён предвкушением и ощущал, как желание тащило его на поводке и не давало отдышаться – в комнате его ждал не тот, кого хотелось убить, а тот, кого просто хотелось. Ему пришло в голову, что его новый приятель мог бы с пользой для себя распорядиться временем, пока он был в ванной – найти деньги (это было бы нетрудно), одеться и уйти. Марк думал об этом спокойно и с некой готовностью – он в последнее время натворил много неблагих дел, поэтому потеря денег казалась ему вполне допустимым наказанием. Алекс лежал на спине, приподнявшись на локтях, скрестив ноги. Склонив голову на плечо, он искоса, как галка, читал авторов и названия книг за стеклянными дверцами – книжный шкаф у Марка располагался у противоположной от кровати стене, ближе к окну. Таким же отстранённым мечтательным взглядом он мазнул по вошедшему в комнату Марку – но сразу оживился. В глубине его тёмных глаз включились огоньки, светлячки в конце тоннелей. – Ты во мне и я сверху, ладно? – Окей. Возьми смазку. – Я уже всё сделал, пока ты в ванной был. Марк был не против подобного распределения ролей – заодно можно было проверить, на что способен Алекс. Алекс очертил ладонями пару сложных кривых на груди Марка, средним пальцем провёл по дорожке волос ниже пупка, и, сняв с Марка полотенце, произнёс: – Как мило, можно сразу переходить к главному. А то некоторых пока разогреешь, сам устанешь. – Дай-ка мне… – он выдернул из пальцев Марка распакованный квадратик, и быстрым движением раскатал по члену резину презерватива. Рвение нового знакомого распаляло Марка. Над пупком у него были две родинки, и получалась рожица с глазами и приоткрытым ртом. Мало кто замечал, но Алекс обратил внимание – "он мне нравится". "И ты ему, детка. У него сегодня место в первом ряду", – подумал Марк. Он стянул полотенце с Алекса и увидел татуировку. Там, где очерчивались тазовые кости, к низу от пупка, справа и слева было изображено по цветку – что-то вроде лилий на длинных стеблях, увитых листьями. Его партнёр следил за собой – на его теле не было волос, а лицу пока не требовалось частое бритьё. Клиенты из числа наиболее ссыкливых спрашивают у такого паспорт, подумалось Марку. Сам он в последнее время наплевал на регулярное сбривание волос, и не забывал поддерживать только козлиную бородку. Пока он вводил в себя член Марка, на его теле выступил бисер пота. Затем он начал медленно двигать бёдрами, и Марк отметил, что Алекс тоже возбудился. Он протянул руку к вставшему члену партнёра, чтобы приласкать, Алекс мягко отвёл его ладонь. Марку хотелось прикоснуться к телу Алекса, но он сдержался, и, пассивно развалившись, позволил своему партнёру делать всё по своему усмотрению. Может, у того был какой-то неприятный опыт с прикосновениями, не нужно настаивать. При вдохе его бледная кожа облепляла тонкие прутья рёбер, и маленькие выступающие соски были похожи на ягоды красной смородины. Синий сок чернил пульсировал под кожей. Цветы под порывами ветра. Выступившая патока смазки. Хищная энергичность тела, худые руки, под кожей набитые мускулами. Умелый ебливый зверёк. Игривое мяско. Его взгляд скользил по телу и лицу Марка и, казалось, оставлял долгий горячий след, как тянущийся за кометой хвост. Зажмурившись, он облизнул нижнюю губу, и его язык напоминал яркую фруктовую дольку; а затем – верхнюю, в исподе языка пролегали две фиолетовые вены, и было в этих тёмных линиях что-то звериное. Марк, засмотревшись, шумно проглотил слюну, заполнившую весь рот. Его тихий стон лизнул сердце Марка. Ах, котик, – Марку захотелось сказать это Алексу, и в памяти высветился нежный Лапка. Но слова так и остались несказанными, в косу их общего голоса Марк вплёл хриплое негромкое, словно откликнувшееся эхо. Тело Алекса выгнулось, голова запрокинулась, будто ему в сердце впилась стрела. Гибкий всадник, ээм, наездник, без головы. Так много тонких косточек напихано под кожу; у него, наверное, есть тринадцатая пара рёбер. Алекс закрыл лицо ладонью – он был откровенным с Марком – настолько, что не изображал гротескных гримас, которые по нраву многим клиентам, но не настолько, чтобы беззащитно показать партнёру, что рисует страсть на его лице в момент оргазма. Он коснулся члена, и на его пальцах осели капли. Он вновь начал двигаться, и Марку стало не до него, не до себя, его веки сомкнулись. Река накрыла его покрывалом кровавых вод. Как такое удалось не наедине с собой. Он удивлённо открыл глаза. – Да ты герой, дольше продержался, – мотнув головой, Алекс отбросил со лба взмокшие от пота волосы. Скомканные салфетки были отправлены на пол, использованный презерватив резиновой каплей тягуче скользнул туда же. – Сигарету? – Давай. Он раскурил две, подал одну Алексу, и тот придвинулся ближе, взял её губами. Марк расположил пепельницу у себя на животе, и каждый раз, когда Алекс стряхивал пепел, цеплял взглядом его тонкую кисть руки с многими-многими выступившими венами – были видны даже тонкие голубые шнурочки на пальцах – казалось, дым переплетался с ними. Ногти – подстрижены так коротко, как только можно; на большом пальце – розовый след от оборванной заусёницы. Пот охладил их тела, и они оба как-то синхронно подтянули к себе общее одеяло. Он увяз в колких сыпучих стёклышках размышлений. Вот бы так и лежать вдвоём. Что ему хотелось бы, этому его новому знакомому. Если его руки отвергли, он может сделать приятное ртом. Прикосновениями привязать к себе это новое тело. Хм, новую душу. Он был не в праве что-либо требовать от этого человека, не в праве донимать его лишними разговорами или просьбами. Ему и так бесплатно оргазм устроили. Два тела пустили незримые корни, и где-то глубоко, под кроватью, домом, землёй, образовали единое. Алекс скоро уйдёт, и непрочное, только начавшее наливаться соком жизни, разорвётся. Сердце на вертеле, щедро политое маслом, запекаемое без спешки. Язвочка в груди, проедаемая кислотой боли. Наверное, это чувствовал тот мальчик в парке. Ему стало горько от предстоящей потери. Тихо, почти шёпотом, он попросил: – Останешься со мной до утра? Он погладил Алекса по плечу и не удержался, припал губами, оставил на худой руке поцелуй, грея кожу дыханием. Алекс неподвижно принимал его прикосновения, и его сигарета, прилипнув к нижней губе, жила своей жизнью, обращаясь в пепел. Во рту пересохло, и пульс, казалось, перестал быть ударами, а от чрезмерной частоты превратился в гул, изводящий тело. Его слова получились более интимными, чем секс, который только что был между ними, и лицо Марка обдало варом смущения. Его настроение передалось и Алексу, и тот, не глядя ему в глаза, кивнул. Голос Алекса прозрачным плавником шевельнул застоявшуюся воду тишины: – Марк, ты не такой, как другие. Марку стало не по себе, совсем как там, на улице, перед освещённым во тьме аквариумом кондитерского цеха; и, пока возможно, он попытался ловко свернуть со скользкой темы, надев шутовской колпак: – Конечно, не такой. Не каждый день платная кукла спит с другой платной куклой. – Да я не про это, – Алекс сузил глаза, – не может быть, чтобы я ошибся. Река была горячей, да, Марк? – Я же не ошибся, Марк? – переспросил он. Тонкие тёмные брови жалобно выгнулись, кожа на лбу собралась в складочки. Случайный любовник не оставил ему выбора, проникнув меткими иглами своих вопросов в вены. Следовало поддаться чутью. – Ну хорошо. Закрой глаза. Алекс кивнул и с готовностью закрыл лицо ладонями. Рога появились мгновенно – просто ему нужна была пара секунд, чтобы найти в себе смелость показать свой истинный облик другому существу (при этом и мысли не допуская об убийстве). – Можешь открывать. Ближе. Ближе. В тёмных глазах Алекса были горизонтальные чёрточки зрачков.