Без объяснения причин

Я привык жить среди пиздеца, и когда все налаживается - мне страшно. Когда Тейлор уехал в Нью-Йорк мне стало как-то… привычно. Больно, но привычно. И я снова подумал, что все будет, как раньше. «Вавилон», постоянный трах и веселье, стимуляторы, танцы и снова трах. Я не думал, что будет так хуёво и трудно. И так плохо без него. То есть… блять, да вру я, вру, как последняя лесбийская сучка, сам себе вру. Всё я знал. И всё равно надеялся, что обойдется. А вот хрен тебе, Кинни, ветреная ты тварь, которая внезапно поймала сама себя за хвост, застряв в нем собственными зубами. Не обошлось ни хуя. Я всё время о нём думаю, все время представляю, как он там. Как живет, с кем общается, кого трахает. Да, я знаю, что у него будут любовники. На ночь, на два раза, на неделю. Я сам его так учил. Но, блять… я не хочу. До безумия не хочу, чтобы у него кто-то был. Я, наверное, все-таки ебанулся мозгами, раз стал так думать. Наверное, если бы кто-то узнал, о чем я думаю, сразу бы точно сказал, что мне пора в дурдом. Потому что, если ты сам, своими руками выпихиваешь в Нью-Йорк человека, без которого твоя хренова жизнь не стоит ни цента, а после, как последний долбоёб начинаешь страдать и рефлексировать, как тебе без него плохо, то тут прослеживаются очень явные проблемы с головой. В данном случае – с моей. Видимо, после этого трижды ебанного взрыва в «Вавилоне», когда я чуть не рехнулся, думая, что Тейлора уже нет в живых, мой мозг стал другим. Вообще стало другим все, словно меня одним пинком вышибло в другую реальность. Ту, в которой Брайан Кинни успевает не быть сволочью и ублюдком. Ту, в которой он вырывает Тейлора из дыма и грохота смерти. Ту, в которой он признает то, что не хотел и не мог признать, когда все было хорошо. И чуть не опоздал. В принципе, я почти не удивился, когда Тейлор мне отказал – сначала в первый раз, потом во второй, уже перед самой свадьбой. Свадьба… блять, мне даже самому не верится, что слова «Кинни» и «свадьба» могли быть так близко. Иногда думаешь, что будет круто, а выходит хуйня. А иногда, что будет хуйня – и как в воду глядел. В принципе, я подозревал, что вся эта поебень со свадьбой закончится каким-нибудь грандиозным пиздецом, и, конечно же, не ошибся. А ведь я знал заранее, что Тейлор захочет чего-то бОльшего. Потому что кретинская свадьба – это совсем не то, что может удовлетворить амбиции моего пиздёныша. Моего… стареешь, Кинни, теряешь квалификацию. Был ли он когда-нибудь моим? И хотел ли я этого? Раньше нет, а сейчас… трудно сказать. Когда я осознал, что он просто мог погибнуть, и я бы больше никогда его не увидел, не услышал, не ощутил его тело под собой, я не смог быть таким категоричным, как пару лет назад, когда любой намек на отношения заставлял меня бежать без оглядки, посылая всех на хер. Мне даже про себя трудно признать, что я его люблю, что уж говорить о том, чтобы произнести такой кошмар и ужас вслух? И вообще, «мысль изречённая есть ложь». Всё важное, сказанное вслух опошляется и звучит отвратительно неестественно. Ненавижу пустой пиздёж, где каждый звук значит совершенно противоположное тому, что должен значить на самом деле. А именно так разговаривает большинство придурков на планете. Поэтому я старался никогда не быть похожим на них. И Тейлору пытался не позволить. Но вот ведь какая хрень получается – в исполнении Тейлора это не звучало пошло, неискренне или мерзко. Я сначала думал, что это из-за того, что он, блять, умный, но когда до меня дошло, что причина в том, что я не могу воспринимать его объективно, мне стало не по себе. Брайан Кинни влюбился, и поэтому его ебанные мозги теперь набекрень. А это – самое ужасное, что только могло присниться в самом худшем из всех моих ночных кошмаров. Но в то утро, когда я проснулся в пустой постели, которая еще была теплой от тела Джастина, я понял в полной мере, что такое полный неотвратимый и чудовищный пиздец. Я долго не мог встать, с отчаянием чувствуя, как тепло и запах Джастина улетучиваются из подушки, а мне остается лишь холодный и резкий запах какого-то гребанного кондиционера для белья. Я был куском жалкого дрожащего пудинга и, честно говоря, в ту минуту мне было настолько плевать на то, увидит ли кто-то меня в таком состоянии или нет, что я потом даже сам удивлялся. Но уже через полчаса я смог заставить себя встать, принять душ и выкурить три или четыре сигареты. Я сам отпустил его, сам выдал ему карт-бланш. И мысль о том, что он разочаровался бы, увидев меня в таком отвратительном состоянии, слегка отрезвила. В конце концов, я не могу позволить себе быть таким пиздопротивным педиком, рыдающим от того, что его бросили у алтаря. На это даже уёбищные герои сериалов, предназначенных для гетеросексуалов и лесбиянок не способны. И я заставил себя идти на работу и не думать о нем, хотя, честно сказать, ни хуя не получалось. А через три дня он позвонил, и стало… чуть легче, наверное. С одной стороны. Он снял небольшую квартиру довольно далеко от центра, но за вменяемые деньги, он позвонил по нескольким номерам, которые дала ему Линдси, и у него уже было несколько предложений об участии в выставках. Я радовался за пиздёныша, конечно, но и боялся тоже, тщательно скрывая свой гребанный страх. Я знал, как быстро большой город заставляет забыть прошлое. А к тому, чтобы полностью исчезнуть из памяти Тейлора, превратившись в полузабытое воспоминание, я не был готов. Но и становиться нудной и умирающей от тоски хрЕновой дайкой не собирался. Тейлор должен помнить меня идеальным. Ну, насколько это возможно. Я понимал, что шансов на то, что мы будем вместе практически нет, но, блять, эта байка про «всего лишь время» помогала держаться на плаву. А потом, через два месяца я не выдержал и поехал к нему в одни выходные. И не застал его дома. Его вообще не было в Нью-Йорке, потому что именно в этот день он уехал в Питтсбург. Ко мне. В тот вечер начался блядский снегопад и все рейсы в аэропорту отменили. А я повел себя как последний идиот – взял машину в аренду и всю ночь гнал по обледеневшей трассе, не остановившись ни разу, пока не увидел въезд в наш славный ебанный Питтсбург. И, конечно же, именно там должна была случиться эта хуйня – меня задержали за превышение скорости. Ну, не только за это. Я как всегда, не смог держать свой чертов язык на привязи. То есть, обычно мне это удается, но в то утро, после бессонной ночи я был на взводе и… короче, уже через четверть часа я сидел в участке и ждал, пока туда приедет Майки и внесет за меня залог, который оказался больше, чем у меня было наличных в бумажнике. А чековую книжку я оставил дома. А еще мне было блядски тревожно, что Тейлор, не найдя меня нигде, просто уедет обратно и я снова его не увижу. И не трахну. Я хотел пиздёныша просто неимоверно. А позвонить ему сейчас почему-то казалось плохой идеей. Но Майки решил всё за меня. Я глазам своим не поверил, когда всего лишь через двадцать минут в двери участка вбежало взъерошенное и пышущее праведным негодованием Солнышко и бросилось отмазывать меня от копов, писать заявление, вносить залог и ругаться с начальником участка. Если честно, я опасался, что Тейлор сейчас окажется в камере вместе со мной за неуважение к властям и излишне громкий пиздёж. На меня он бросил всего один взгляд и, убедившись, что я в порядке, все свои творческие силы отдал на ругань за мою свободу. Но, видимо, это был мой день, потому что уже через полчаса, уладив все формальности, мы уже выходили на заснеженные улицы утреннего Питтсбурга, а Тейлор, вцепившись в мой рукав (видимо, чтобы я не свалил, пока он ебёт мне мозг своими упрёками и проповедями о правилах дорожного движения), горячо мне выговаривал какую-то хуйню, по поводу моего плохого, блять, поведения и потому, что я позвонил Майки, а не ему. - Я не знал, где ты и что делаешь, - перебил я его, когда мы остановились у моего арендованного «Форда». Не мой класс, но другой машины в агентстве не было, а мне хотелось поскорее добраться до задницы Тейлора. – Может, ты уже летел бы обратно в свой Нью-Йорк. - Ты идиот, - ответствовало Солнышко, шмыгая покрасневшим на холоде носом, что выглядело ужасно забавно. – Ты что, думаешь, не застав тебя в лофте, «Брайтине» и «Вавилоне» я бы растерялся как младенец и поплёлся бы в аэропорт? - И все-таки «Брайтин» - совершенно кретинское название, - я не стал отвечать на провокационный вопрос, затаскивая Тейлора в машину. – Ты, наверное, пересмотрел тупых сериалов, Солнышко. - Ненавижу твою манеру не отвечать на прямо поставленные вопросы, - пробормотал Джастин, и мы набросились друг на друга как два озабоченных педика. Впрочем, почему «как»? Так оно и было. Мы всего лишь целовались, но я уверен, что со стороны это смотрелось более чем блудливо. То, что мы находимся в машине возле полицейского участка, в которой даже стекла не затонированы, было настолько неважно, что даже если бы возле неё стоял целый взвод копов и колотил в двери, требуя прекратить разврат в общественном месте, мне было бы по хер. Вот то есть - абсолютно по хер, как маньяку, дорвавшемуся до объекта своей мании. - Тейлор, если бы здесь было чуть больше места, я бы тебя трахнул сейчас же, - хрипло проговорил я, сам поражаясь, насколько я его хочу. – Поэтому… поехали домой. В лофт или в «Брайтин» - все равно. Куда хочешь. - До лофта ближе, - прошептал он мне прямо в губы, не размыкая рук на моем затылке. – Давай быстрее. - Если ты не хочешь, чтобы меня опять арестовали за превышение скорости, дай мне хоть отъехать от этого ебанного участка, - я понял, что чем дольше мы будем сидеть и целоваться, тем дольше я не доберусь до солнышкиной задницы, и все-таки врубил газ, рванув по улице. Хорошо, что в пять утра они еще практические пустые, и в лофт мы добрались за рекордно короткий срок. И вот там я, что называется, оторвался. За два месяца, которые он был не рядом. За то, что бросил меня перед самой свадьбой, сволочь. За мой страх, за всех тех разовых любовников, с которыми он трахался в эти два месяца. За то, что он такой, блять, красивый. И родной. Я ускорил темп, чувствуя, что долго не продержусь. Два месяца без траха… ну, почти, те два раза в «Вавилоне» не считаются, я даже не помню их лиц… в общем, два месяца без него превратили меня в гормонально ебанутого подростка, который кончает только при одном виде Тейлоровской задницы. - Брайан… - раз за разом шептал он, кончив на полминуты раньше. А я, тоже уже излившись, все никак не мог остановиться, впиваясь пальцами в его бедра и насаживая на свой член. – Я скучал… блять, как я скучал по тебе… У меня внутри что-то ёкнуло, но я попытался задавить в себе лесбиянку в зародыше. - Ртом можно сделать так много офигенных вещей, Солнышко, зачем растрачивать его на болтовню? Я отбросил презерватив в сторону и упёрся лбом в его лоб, закрывая глаза. Трахнуть я его еще трахну и не один раз, а вот так, просто закрыть глаза и ощущать, как он рвано дышит подо мной – это вообще крышу сносит. Он тяжело вздохнул несколько раз, пытаясь успокоиться, и вдруг стал гладить меня теплыми ладонями по груди, по плечам, по животу. Просто гладить, как будто какого-то хрЕнова кота. Обхватил колени, сжал в кольце своих ладоней мои запястья, трогал губами кожу на предплечьях, а затем сполз ниже и дотронулся языком до головки члена, облизывая его. Мне казалось, он не мог остановиться. Я всегда знал, как Джастин нуждается в тактильных ощущениях, и по его бешеным движениям понимал, что он, действительно, скучал. И, может быть, он и вправду меня… в общем, это я выяснять не собирался, но если мне представится случай – узнаю само собой. К этому моменту у меня опять стоял, пока Солнышко делал мне один из своих самых охуительных минетов. И мой сокрушительный оргазм заставил меня на минуту забыть о том, что послезавтра я отвезу Тейлора в аэропорт, посажу в самолет, и обратно поеду опять один, не зная, когда я увижу Солнышко снова и увижу ли вообще. - Я приеду через два месяца, - чёртов Тейлор словно читал мои мысли. - Угу, - я всё никак не мог отдышаться. А еще я был так зол на него, за то, что он заговорил об этом. – Ты всегда так будешь портить мне настроение во время отсоса? - Ты не понял, - ослепительно улыбнулся этот гадский художник. – Через два месяца я возвращаюсь сюда. Насовсем. А в Нью-Йорк буду ездить время от времени на пару дней, по работе. А в институте я буду доучиваться здесь, в Питтсе, я уже почти восстановился. С сентября пойду на последний курс. Надеюсь, ты рад? А я молчал, как последний долбоёб. Нет, я был рад, конечно… охуеть, как рад, но где гарантия, что через несколько месяцев эта белобрысая пакость снова не захочет уехать в Нью-Йорк или еще куда-то? И я прекрасно понимал, что таких гарантий мне не даст никто… да я, наверное, их и не хотел. Тейлор всегда был предсказуем в быту со своими дурацкими пикниками, джамбалайей на ужин, семейными праздниками и сентиментальными признаниями в любви, и непредсказуем в остальной жизни, которая и являлась тем куском существования, который был для меня самым важным. - Ну, два месяца я еще, может, и подожду… - с сомнением в голосе протянул я, словно раздумывая. – И все-таки, как тебе удалось так быстро насчет всего договориться? Ты точно уверен, что сможешь жить на два города? - Я не буду жить на два города, - вдруг без тени улыбки произнес мелкий засранец. – В Нью-Йорке я буду иногда работать. А жить - здесь, с тобой. Ты сказал, что будешь ждать, пока все не утрясется. Ну вот, всё и утряслось. Здорово, правда? - Неплохо, - выдохнул я негромко, все еще не зная, можно ли мне уже начинать радоваться или все же повременить, зная, что сука-жизнь почти всегда бывает редкостной… сукой, обламывая в самый неподходящий момент. - Это гениально, - без ложной скромности привычно возразил Солнышко, укладываясь своей блондинистой головой мне на живот. – И ты сам это знаешь. Я лежал и курил, ничего не отвечая, но ответа не требовалось ни мне, ни Тейлору. Мы слишком хорошо изучили друг друга за те пять лет, что он был рядом… да ладно, хуй с ним, с моим снобизмом и трусостью не признавать очевидного… что мы были вместе. Только сейчас, несколько раз отымев Тейлора я почувствовал, что у меня резко закончились силы. За сутки я слетал в Нью-Йорк, вернулся на машине в Питтсбург, провел утро в полицейском участке и затрахал Солнышко до полусмерти. Своей. А еще Тейлор скоро возвращается. И только проговорив эту фразу про себя несколько раз я ощутил, как на меня накатывает нереальное облегчение, а за ним – дикая усталость. У меня болело все тело, и голова тоже, кажется… блять, неужели я старею? Вот уж нет, ни хуя, сейчас вот встану и снова трахну засранца… - Спи, - Тейлор слегка надавил мне на плечи, укладывая обратно и целуя в губы как-то очень… по-семейному. Я прислушался к себе – ощущение было охуительным. – Просто давай спать. А когда мы проснемся, я приготовлю нам что-нибудь на ужин, ладно? - Ладно, - в тот момент я был заебись каким послушным, но мне и не хотелось особо сопротивляться. Мне было хорошо, потому что Тейлор был рядом. И будет еще целые сутки со мной. А через два месяца – и всю жизнь. Прислушавшись к себе, я понял, что больше не боюсь проснуться в пустой постели, в которой будет только запах гребанного кондиционера для белья. Я не буду просыпаться один… вернее, я буду просыпаться с ним вместе. С охреневшим вконец Тейлором, который отбирает у меня прикуренную сигарету и гладит, как какого-то хрЕнова кота. Главное – пусть этот пиздёныш больше никогда не уходит. Какие-нибудь вавилонские завсегдатаи без мозгов обязательно сказали бы, что Брайан Кинни проиграл. Но рядом с Тейлором победу от проигрыша не отличишь. За это я его и… блять, в общем, и за это тоже.