Ламия

      Я смотрю на нее, она смотрит на меня. Я чувствую на себе этот цепкий, прожигающий взгляд. Я о ней ничего не знаю. Только то, что она жена известного писателя, больше ничего.       Она… она такая странная и, наделенная той уродливой модельной красотой с ярко-выраженными скулами, острым подбородком, высоким лбом и большим некрасивым ртом, по идеи, не должна была представлять из себя ничего занимательного, но… Было тут одно маленькое «но». Это ее глаза. А точнее взгляд, пряный, как глинтвейн. И в нем не было ни призрения, ни заинтересованности, только какое-то жуткое, буйное спокойствие. Меня передернуло.       Снова этот быстрый взгляд из-за плеча. А я не могу шелохнуться; двинуться не могу. Она знает, что я на нее смотрю. Она растворяется где-то в пестрой толпе. Видимо, я тоже растворяюсь, потому что не вижу себя.       Я не хочу думать, что ищу ее. Но мои глаза, безропотно подчиняясь непонятному мне порыву, судорожно хватаются за все оттенки персикового – цвета ее платья. Я залпом выпиваю бокал шампанского и морщусь. Оно давно стало теплым.       Мне становиться дурно. Пестрый водоворот сплетает вокруг меня тугие кольца, давит на меня, подавляет. Может, я – не я? Если даже эти огни кажутся мне заревами чужеродных хищных светил.       Нет. Я замечаю, как жадно на меня смотрит мужчина в светлом костюме в дальнем углу. И как благоговейно – юнец, робко жмущийся к колонне. А там – парочка завистливых взглядов и смирение проигравших. Нет. Я – это все же я!       Но я бы променяла все эти взгляды на один единственный - ее взгляд. Он стоит тысячи таких как они. Но ее нет.       Я не ищу с ней встречи… Просто… Я не знаю, просто ли это или тяжело. Наверное, все же тяжело, раз мне не хватает воздуха. Я выхожу на балкон и захлебываюсь тяжелым, влажным морозом. Я вижу ее.       Она стоит ко мне лицом и курит, окутывая себя легкой туманной дымкой. В ее взгляде нет ни радости, ни горя, но мне все ясно. Не было никаких формальностей и условностей. Мы просто познакомились, по-человечески. Ее звали Натали, и она была молода. Ей всего 27.       Она курит и, кажется, говорит что-то о звездах, которых за вечными тучами Лондона невозможно разглядеть. Я поднимаю голову. Действительно, звезд не видно. Не видно вообще ничего – бездна. Она улыбается и приглашает меня к себе, если мне будет скучно. И больше не говорит ничего, просто уходит. И ее моментально пожирает гудящая толпа.       Я не собираюсь ехать. Не собираюсь подчиняться. Не собираюсь потакать. Наверное, поэтому я сижу у нее в гостиной и вяло потягиваю крепкий коньяк из тяжелого бокала. Она говорит, что не знает, зачем меня позвала. Ей абсолютно нечем меня занять. Просто ей захотелось, чтобы я приехала.       Ей захотелось – и вот я здесь. Мне это странно. Откуда в этом хрупком теле такая сила. Мне страшно, кажется, я что-то упускаю.       Мы просидели весь вечер. Говорили ни о чем. Она нигде не работает, сидит целыми днями дома, читает книги и рисует странные, непостижимо-прекрасные, далекие картины. Она показала их мне – это был параллельный мир.       Она много курит. Много говорит, словно не разговаривала ни с кем лет сто. Но говорит медленно, в полголоса, словно хочет прошептать какую-то тайну. И порой, задает странные вопросы, вроде: «Сколько рассветов человек встречает за жизнь?» или «Почему люди не похожи на цветы?» - я не знаю, как отвечать. А она говорит дальше, словно и не спрашивала ничего.       Мне с ней странно. Но это приятная странность. Я впитываю в себя ее образ. Эти светлые прямые волосы, тонкие, выпирающие ключицы, узкие беззащитные плечи, изящные кисти, длинные пальцы. А еще она читает стихи. Она знает очень много стихов. Все они о любви, и все, как один, грустные. Но она читает их весело, идя наперекор действительности, но у нее получается плохо. Вдруг она говорит, что я печальна. Я ей не верю и в доказательство демонстрирую широкую улыбку. Но она качает головой и тащит меня к большому зеркалу. Она велит вглядеться внутрь глаза, рядом со зрачком – белое пятнышко. Я говорю – это блик. А она – печаль.       Мы прощаемся. Она легко целует меня в щеку – прикосновение бабочки. Она не говорит ничего, но я боюсь, что я пропала.       Дома я молниеносно подлетаю к зеркалу. Нет. Я – это я. Ничего враждебного, инородного я не узнаю в своем лице. Разве что светлые пятнышки-блики на темных зрачках.       Назавтра я снова у нее. Я не хотел ехать. Но я здесь. Мы не одни, пришел ее муж-писатель. Пресный сухарь с пошлыми плоскими шуточками. Он ничуть не примечателен. Да, красив. Но эта красота так стандартизирована, так обычна. Он как фасад современных офисных зданий – глазу не за что зацепиться, голые стекла, открытые каждому. Словом, он был не интересен.       Она отвечала редко. Больше молчала, курила с каким-то диким остервенением и часто закрывала глаза. Говорил, в основном, он. Мне было скучно. Не хватало странных вопросов. И пряный взгляд пугал своей отстраненностью.       Наконец, он ушел. Мы остались одни. Она сказала, что не любит его. И, что он тоже ее не любит. Она – что-то вроде содержанки. Ширма, чтобы прикрывать все его любовные похождения. Но она благодарна ему, что он вытащил ее с низов общества. Я начинаю понимать…       С пятнадцати лет она работала моделью, жила без родителей, потому что сбежала из дома. Денег не было, и она стала проституткой. Он взял ее к себе, потому что она была спокойна и не болтлива и обладала, как он говорил, довольно милым лицом, чтобы никто не догадался о ее прошлом. Вот то, что я упустила. Я боюсь посмотреть ей в глаза, а она не боится. Только из ее взгляда пропадает перчинка, и остается только холодный блеск тигрового глаза.       Я ошарашена. Она не боится прошлого. Живет так, как будто его нет. А, разве, я живу не так же? Боже, я же все помню! Почему?       Я спрашиваю ее, почему она мне все рассказала. А она говорит, что я очень красивая и я ей нравлюсь. А на мой вопрос: не боится ли она меня. Она говорит, что нет. Еще она говорит, что знает меня, знает, чем я занимаюсь. Говорит, что поняла это по белым пятнам в углу зрачка. Я ей не верю. А она говорит, что это печаль.       Я осталась сегодня с ней. Ничего не было кроме поцелуев. Сладких, пьянящих поцелуев, но лишь слегка, чтобы голова кружилась чуть-чуть. Мы не были жадными, дикими или влюбленными. Просто, чтобы не было так больно, мы попытались дотянуться до звезд. Но темные тучи и ранний рассвет умертвили их, оставив в лоне Вселенной, недосягаемыми для нас.       Я просыпаюсь в холодном поту. Мне не хватает воздуха. Она спит рядом. Я практически ее ненавижу. Она все забудет, потеряет это воспоминания на страницах своих глупых книг или бездарных стихотворений. Она растворит его в рутине своего бесконечного заточения. А что останется мне? Я хочу ее дар - забывать. У нее закрыты глаза. Я не вижу ее взгляда. Но это жуткое, что- то таящее внутри спокойствие разрывает мои легкие. Она все забыла.       Я убегаю из этого дома. Чтобы не видеть ее, ее нездешние картины, не слышать ее тихий голос, не вдыхать ее аромат, смешанный из коньяка, сигаретного дыма и еще чего-то цветочного и легко-сладкого.       Я вернулась домой с твердым намерением больше никогда не прийти к Натали.       Я была у нее всего дважды, но показалось, что прошел год. Там так лениво тянется время. Кажется, это передалось и мне. Я не была у нее всего день. Но я чувствую, меня здесь нет. Я – не я!       Я открыла все окна, потому что мне трудно дышать и еще, потому что мне кажется, я чувствую запах сигарет. Я выбросила весь коньяк, потому что мне кажется, я боюсь этой янтарной жидкости. Она цвета кошачьего глаза. Я не прикасаюсь к книгам, потому что боюсь услышать голос, ее тихий голос. Я боюсь смотреть в зеркало, потому что она сказала, что я красивая.       Я переспала с ее мужем. Так, как я люблю. Жестоко и больно. Он был не против, словоохотлив и дурно-жизнерадостен. Мне хотелось спать, а он сказал, что покупает свои произведения. Я не ответила, а он подумал, что я уснула. А я просто не удивилась. Ночь была наполнена до краев свинцом. Ночь была в гостинице.       Я вижу сон… Мертвое болото гудит таинственным светом. Вокруг меня посмертные маски. Они бледны, а в глазницах тлеют белые угли. Вдруг, прямо из-под земли вырастает церковь. Она словно соткана из железного кружева. Оттуда доносятся голоса. Или не оттуда… Они повсюду, они окружают и кружат. Это церковный хор. А голоса могильные. Я ничего не вижу, страх застилает глаза. Но меня зовут за собой неясные искорки голубого пламени. Я вхожу в храм. Там пусто. Все стихло. Но я чувствую присутствие. Меня прошибает холод.       Концентрируясь из туманного воздуха, облекаясь в зловещую форму из тугой плоти, не меня идет змееподобная женщина. Белые клыки обрамляет кровь. Я не бегу. Потому что я смотрю в зеркало. Отражение…       Я не помню утра. Наверное, я начала забывать. Я сижу у нее. Она необычно весела. Она гладит меня по волосам, а другой рукой что-то быстро рисует. Закуривает сигарету. Отдает мне листок. Говорит, что знает меня такой. Я ей не верю. Говорю, что она меня совсем не знает. А она говорит, что для нее - я такая…       Она говорит что-то об Индии и, кажется, о ледяном храме. Но я ничего не слышу. Я смотрю на рисунок. Там - губы в крови…

***

      Мрачные тени бродят по моей комнате. Это только отклики ночи. Они немы. Но я знаю, они пришли из преисподней. Они посланы в помощь.       Я продала ее. И ее мужа. Продала их тайны, их истории. За большие деньги. Я больше не бываю там. Не знаю о них ничего.       Я смотрю в зеркало. Вглядываюсь внутрь. Над зрачками я вижу блики, а на губах красную помаду.