Узник зеркала

Себастьян знает Колдфилд наизусть. Каждый укромный закоулок, каждую нишу. От склепа в подвале, откуда безлунными ночами доносится девичье хихиканье, до складов, где пахнет льдом и копченым мясом. От пустых гостевых спален, где слуги раз в год перезастилают холодные простыни, до малой гостиной, где собирает пыль расстроенное фортепиано. От аллеи черных ив, нервно переплетающих голые ветви у парадного входа, до экзотического сада в оранжерее, где можно найти любой цветок из ботанической энциклопедии кроме белой розы. Если Себастьяну выпадает свободный от занятий час или случай безнаказанно улизнуть от обязательств, он проводит его блуждая по окрестностям. Миновали времена, когда он не мог подняться по лестнице без головокружения, а прогулки на свежем воздухе вызывали у него тошноту. Теперь он может пройтись по комнате на руках и сделать обратное сальто — такая его переполняет энергия, может трусцой пробежать вокруг поместья не запыхавшись, может отжаться от пола сто, а то и все двести раз. Он мало спит, ест за троих и, когда говорит, тараторит так, что даже Ката устает его слушать. Крессентия, которая учит его контролю над своими силами через выдержку, самопознание и дисциплину, отчитывает его за импульсивность и неусидчивость. Она винит его темперамент в том, что ему не удается полностью подчинить лед. По его вине каждая новая зима теплее предыдущей, восток уже второй месяц страдает от половодья, на западе град размером с яблоко выбивает стекла, а на юге вихри срывают с домов крыши. К тому же, время заметно ускорилось и продолжает набирать темп. Крессентия заставляет его переписывать пассажи по агрономике из толстого тома в кожаном тиснении, перебирать чечевичную крупу и дышать под счет, но это не в силах успокоить его напряженного существа, вечно ищущего движения, точно танцующий язычок пламени. — Он никогда не будет готов, — жалуется Хранительница востока Хранительнице запада, вяжущей синий шарф, подставив усталую спину тлеющим поленьям в камине. — Он еще молод, — возражает Аурелия, спицы ни на мгновение не прекращают движения. — Дай ему немного времени. — У него было достаточно времени. Меня беспокоит отсутствие прогресса. Аурелия цокает языком, поднимая голову от пряжи: — Я с ним поговорю, — обещает она. Себастьян коротает часы до обеда в дубовой роще. В его руках лук, и одну за другой он выпускает стрелы в потрепанную картонную мишень, прикрепленную к стволу. — Крессентия сказала мне, что ваши утренние занятия не были плодотворны. Аурелия не разменивается на приветствия, возникая у него за плечом. Себастьян вздрагивает, стрела под неверным углом устремляется в снежный холм и застревает внутри. Он морщится, его бледное упрямое лицо, некрасиво застывшее на переходе из детства в юность, приобретает раздраженное выражение, и Аурелия замечает, как снег тает у его ног, обнажая прогалины черной почвы. А еще, как сильно он похож на Гордона. — Что поделать, если у меня нет таланта, — криво усмехается Себастьян. — Талант у тебя в крови, ты сам знаешь это, — Аурелия осторожно кладет руку ему на плечо. Себастьян не стряхивает ее, и она продолжает. — Чего у тебя на самом деле нет, так это желания. Почему? Твое предназначение отвращает тебя? Служба Хранителя противна твоей сути? Себастьян разворачивается к ней лицом, он уже обогнал ее по росту, под его глазами темные тени, и что-то в его взгляде заставляет Аурелию задумчиво потянуться к мешочку со спицами. — Я не собираюсь трусливо бежать от своего долга, если ты об этом, — ядовито говорит он, его силуэт четкий на фоне льдово-снежной рощи, залитой холодным солнцем. Аурелия молчит, взвешивает его слова, правой рукой перебирая спицы, а когда открывает рот, ее голос звучит лукаво: она предлагает ему лисью тропу в обход проторенной дороги, где поджидает смертельная опасность. — Ты знаешь, я могла бы немного подштопать… Положить пару стежков там, где остались оборванные концы. Ты бы почувствовал себя гораздо лучше. — Я не хочу чувствовать себя лучше, — в его голосе каприз и упрямство. Аурелия кивает, она хорошо изучила Себастьяна, и в глубине души, не ожидала другого ответа, но ее долг донести до его сознания правду: — Пока ты не залатаешь свои дыры, пока не станешь гладким как стекло, гибким как вода, цельным как воздух, ты не сможешь полностью подчинить холод. Если окажется, что могущество сильнее тебя, оно тебя уничтожит. Хуже, чем уничтожит: оно сделает тебя Ледяным. — Я знаю. Я сам со всем разберусь, — упрямо сжимает губы он, серые глаза сверкают решимостью, точно кристаллы, и Аурелия, хотя и подозревает, что он не готов, что задача ему не по силам — слишком ярко уже разгорелось пламя, невольно испытывает восхищение.

***

Себастьян находит Кату в ее мастерской: она сидит за мольбертом, холст перед ней напоминает буро-лилово-синий вихрь. Себастьян целует ее в щеку, и Ката отвечает ему нежным взглядом. После гибели Гордона к ней так и не вернулся ее прежний облик, и как бы она ни старалась спрятать чужую красоту за низким капюшоном, туго убранными волосами и серыми бесформенными платьями с высоким воротом, та все равно сияла, точно украденный бриллиант на пальце уличной попрошайки. Кажется, прошедшие годы оставили ее нетронутой: пара едва заметных морщин на лбу и вокруг глаз, да кое-где прядки седых волос, точно припорошенные снегом, но Себастьян знает лучше. С тех пор как Ката получила во временное управление Колдфилд, она стала как моллюск, отрастивший раковину. Ее походка стала тяжелее, тень выше, а характер тверже. Ее голос больше не запинался на согласных, и слуги, прежде язвившие у нее за спиной, теперь боялись ее немилости. Единственное, что осталось прежним, это ее отношение к нему, и Себастьян иногда забывал, что она не была его настоящей матерью. Он сказал ей об этом, когда Ката, думая, что делает ему приятное, распорядилась перенести портрет Элинор из комнаты с гонгом к нему в спальню. Ката тогда ласково поцеловала его в лоб, но настояла, чтобы портрет остался там, где ему было место: — Твоя мама ждала тебя, и любила бы тебя больше жизни, если бы была жива, — объяснила она. — Это знак уважения к ее памяти. Себастьян иногда подолгу смотрел на этот портрет перед тем как отправиться спасть. Он пытался заставить себя почувствовать теплоту по отношению к Элинор, от которой унаследовал белокурые волосы и аккуратный овал лица, но при одном взгляде на ее счастливую улыбку, его мысли возвращались к Гордону Колдбладу, его кривляниям и разбитому зеркалу, к тому, как тот, пораженный намертво, повалился на колени и обратился в ледовую крошку, и Себастьяна начинала бить мелкая дрожь, а портрет на глазах покрывался инеем. Чтобы успокоить нервы, он доставал из-под подушки перстень-печатку и надевал его на указательный палец, вспоминая все дыхательные упражнения, которым его научила Крессентия. После той ночи он больше никогда не прикоснулся к шпаге. — Я пришел поговорить о моем отце, — говорит Себастьян Кате, и ее рука, все еще сжимавшая кисть, заметно напрягается, а нежную улыбку вытесняет вымученное выражение. Она никогда не говорит о том, что произошло в день, когда Ледяные собрались в главном зале, и Себастьян подозревает, что Ката позволила Аурелии ее «подлатать». — Что ты хочешь знать о нем? — напряженно спрашивает бывшая гувернантка, ее вопрос звучит скорее как «неужели есть что-то, что ты еще о нем не знаешь?» — Я хочу найти его. На ее лице сперва отражается непонимание («она думает, что я имею в виду Гордона» — с раздражением отмечает Себастьян), и только потом она опускает глаза. — Не думаю, что это хорошая идея. — Почему? — Он выбрал другую жизнь, — тихо говорит Ката, и хотя она не сообщает ничего нового, ее слова для него как тяжелая оплеуха. На мгновение, у Себастьяна перехватывает дыхание, а в груди открывается старая рана, так и не затянувшаяся спустя долгие годы. Он выбрал другую жизнь. Сбежал на юг и больше не дал о себе знать, отправив им с Катой лишь одно трусливое письмо без обратного адреса. Использовал их и бросил на произвол судьбы, с легким сердцем избавившись от бремени. Лучше бы он так и остался навсегда Ледяным, лучше бы погибнул благородно. — Себастьян, прекрати! Ката взволнованно трясет его за плечи. Себастьян только сейчас замечает, что комната вокруг них покрывается ледяной коркой, и в центре спиралью собирается снежный вихрь, с грохотом опрокидывая холсты Каты, сложенные в аккуратные ряды лицевой стороной к стене. Себастьян сражается со сбившимся дыханием и, подняв руку, находит в себе силы остановить урон. Ему удается победить вихрь, но ледовый покров тает вместо того, чтобы исчезнуть, вода пропитывает ковры, сбегает вниз по стенам и собирается в лужи, капает с потолка, размывая акварели. — Твои работы, — стонет Себастьян, бросаясь поднимать испорченные полотна. Ему стыдно за то, что он снова потерял над собой контроль и разрушил единственный источник радости в жизни своей опекунши. — Прости меня. Ката поднимается с табурета и прижимает его к своей груди, словно ему все еще восемь лет и он отчаянно в ней нуждается. Ее объятия теплые, как пар над очагом, она пахнет краской, шерстью и мускатным орехом. — Ничего страшного, — шепчет она. — Я могу их исправить. Себастьян отстраняется и, крепко сжав ее за обе руки, говорит так, чтобы она поняла, что его просьба — не сиеминутная блажь, но жизненная необходимость. — Я хочу поговорить с ним. Мне это нужно, чтобы оставить прошлое позади и стать тем, кем суждено. Хранители могут помочь найти его, но они не пойдут мне навстречу без твоего согласия. Ката пристально смотрит ему в глаза. Решение дается ей непросто, возможно, нутром она чувствует что-то неладное, как будто истинные намерения Себастьяна обволакивают его точно едкий дым, но для нее он все еще больной, несчастный мальчик, которого она привыкла баловать, потакая любым капризам, и она идет наперекор интуиции: — Хорошо. Если ты считаешь, что это поможет тебе, я согласна.

***

Руни, новый Хранитель юга, не чинит им препятствий. Он охотно сообщает точное место, вплоть до координат, где Себастьян может найти Колдбладов, все время многозначительно улыбаясь, отчего у юного Ледяного короля сосет под ложечкой. До последнего момента, Себастьян ожидает помех, ожидает, что Крессентия или Аурелия догадаются о его намерении и ему помешают, но те только поддерживают его решение. Ему немного совестно за то, что он не оправдает их доверия, но вместе с тем душа его полна предвкушения. Перед тем как отправиться в путь, Себастьян долго точит старую шпагу графа, пока лезвие не блестит, как водная гладь, и не становится до того острым, что кажется, может делать надрезы в канве пространства-времени. Себастьян никогда не был на юге. Он не знал, что у воздуха может быть запах, что главный цвет природы не белый, но пронзительно-зеленый, что солнце способно коварно предать их дружбу, обратив против него жар испепеляющих лучей. Краски слепят его, в глазницах пульсирует тупая боль, и от обилия движения вокруг, взрыва цветов, запахов и звуков хочется выскочить из седла, зажмуриться, закрыть руками уши и сесть на землю, притянув колени ко лбу, пока головокружение не сойдет на нет. Лошадь, которую он приобрел трое суток назад, когда больше не мог путешествовать с северным ветром, чувствует его слабость и с галопа переходит на рысь. И этот ад, этот хаос, этот ночной кошмар его отец — нет, он ему не отец, Себастьян должен прекратить думать о нем как о своем отце, — его бывший опекун, Финнеган Колдблад, предпочел первозданной чистоте и блаженному покою севера? Побег в рай, побег к лучшей жизни — это было достойно презрения, но по крайней мере понятно. Побег на юг не имел никакого смысла. Адрес, который оставил ему Руни, привел его к аккуратному двухэтажному коттеджу неподалеку от реки. Черепичная крыша, выкрашенные в белый цвет стены и в изумрудно-зеленый — дверь и ставни, на окнах занавески и цветущие герани. Первое мгновение Себастьян думает, что Руни посмеялся над ним. Не может быть, чтобы роскошь и богатство Колдфилда его оте… опекун променял на это убогое жилище, больше подходящее зажиточному крестьянину, чем графу. Его сомнения подтверждаются, когда он подходит ближе и видит двух белокурых мальчишек-близнецов, с визгом играющих в салки у крыльца, и темноволосую девочку постарше, уткнувшуюся в книжку под раскидистым платаном. Не может быть, чтобы это были дети графа — тот никогда не любил детей. Он не любил ничего, даже холод. Себастьян привязывает лошадь к дереву и остаток пути проходит пешком, оставляя за собой след мерзлой травы и мертвой живности. Его поступь неуверенна, но когда он уже почти готов проклянуть Руни и развернуться назад, на крыльцо дома выходит знакомая фигура, один взгляд на которую пробуждает в нем столько воспоминаний, что изнуряющую жару вмиг сменяет замогильный холод, а небо тускнеет, точно испорченный фрукт. Он смотрит на нее издали, не в силах сделать ни шага, и она тоже замечает его. Он сразу узнал ее, хотя она сильно изменилась, а вот она сперва вопросительно улыбается ему, как люди улыбаются почтальону, и только потом ее лицо искажает тревога. — Миранда! Джек! Томас! Идите в дом! Быстро! — срывающимся от волнения голосом кричит она. Близнецы прекращают игру и начинают скулить и плакать, точно побитые щенки, а девочка отрывается от книжки и разворачивается, глядя на него без страха, но с любопытством. Она — копия своей матери, та же холодная красота, броская точно родимое пятно, — слишком очевидная, но и слишком безличная. Впрочем, сейчас он бы затруднился назвать Оливию красивой. На ее слегка одутловатом лице усталость и отметины солнца, прядки небрежно заколотых волос торчат во все стороны, свободное платье, поверх которого повязан фартук, подчеркивает выступающий живот: она на позднем сроке беременности. Он чувствует шевеление ребенка в ее утробе, слышит как гулко стучит молоточек его сердца, в такт сердцу матери. Хрупкое равновесие. Достаточно одного дыхания холода, чтобы его нарушить. Дети скрываются в доме, Миранда — последняя, бросает ему быстрый взволнованный взгляд через плечо, и Оливия, поспешно заперев за ними дверь, спускается со ступенек, рука прижата к животу, как будто это может его защитить. — Себастьян, — кивает она, и, к его удовольствию, ее голос дрожит. Она осознает свою уязвимость перед его могуществом, карие глаза с беспокойством оглядывают его с ног до головы, на мгновение задержавшись на рукоятке шпаги. — Как ты вырос! Я рада видеть тебя в добром здравии. Она лжет и делает это их рук вон плохо, но он не подает виду, молча склонившись в церемонном поклоне. Поранить ее слишком легко, для этого ему не нужно ледяное могущество. — Оливия. Ты постарела. Работа тебе не к лицу. Ее дрогнувшая губа подсказывает ему, что он не ошибся. Прошедшие годы не изменили ее тщеславия, следы которого до сих пор угадываются в изящной кружевной отделке ее платья, в искусном бриллиантовом браслете, неуместном на огрубевшей руке, в следах косметики, не способных замаскировать урон, нанесенный солнцем. — Почему ты здесь? — спрашивает она. Какое разочарование. Он ожидал, что она отважится на ответную колкость. — Ты знаешь, — вздыхает Себастьян, из его рта вылетает облачко пара. — Я пришел к нему. — Прошу тебя, не причиняй ему вреда, — она умоляюще сжимает его руку, и Себастьян отдает должное ее проницательности. Интересно, каким он предстает в ее глазах? Уж точно не больным мальчишкой, которого можно шпынять как вздумается, о нет. Сейчас он должен внушать ей ужас, ведь он Ледяной король, ее жизнь и судьба в целиком в его власти, от его воли зависит, каким будет ее новое утро. И оно не будет добрым, это точно. Она всегда много читала и должна знать, что злые мачехи никогда не кончают хорошо. Себастьян молча стряхивает ее руку и медленно идет в сторону крыльца, не слушая ее мольбы, разбивающиеся о его плечи. Каждый шаг — удар маятника, отмеряющего конец эпохи, позади него — лед и смерть. Небо затягивает мгла, непроницаемо-черная, точно разом погасли и звезды, и солнце, скрывая из виду белый коттедж, сад и реку. Начинается снежная буря. Колдблад оказывается перед ним, шагнув прямиком из пустоты. — Себастьян, — граф протягивает к нему руки, будто желая заключить в объятия, на лице — смесь облегчения и муки. Себастьян вздрагивает и отшатывается. Его лицо! Лицо человека, лицо смертного, каким его Себастьян никогда не знал. И вместо холода и строгости, на этом лице раскаяние, к которому Себастьян не готов. «Слишком поздно!» — хочет закричать он в ответ на его теплое приветствие. «Ты сделал свой выбор, так прими же последствия!» Но он боится, что в неподходящий момент голос дрогнет, и крепче сжимает зубы. — Себастьян, мальчик мой, мне так… — начинает граф, но тот находит в себе силы, чтобы перебить его: — Как долго я фантазировал о нашей встрече, — говорит он, и с каждой новой фразой холод его слов становится все более осязаемым, сплетенный прямо из воздуха. — О том, что скажу, когда вновь тебя увижу. О том, как не расставался с твоим кольцом-печаткой все то время, что ты был Ледяным. О том, как день и ночь торговался с провидением, чтобы ты вспомнил себя и вернулся домой. О том, что когда это наконец случилось, не отходил от окна, боясь пропустить момент твоего возвращения. О вечности, в которую растянулись дни ожидания… — Себастьян, я… — Молчать! — он трясет головой, стряхивая из глаз непрошеные слезы. — Я всегда тебя слушал, теперь твоя очередь. Можешь подарить мне такую малость? Я ждал так долго и ждал напрасно. Ката тоже ждала напрасно. Ты сбежал, переложив на меня ношу своего долга Хранителя севера. Ради чего? Ради шанса простой и убогой жизни? Неужели наследие Колдбладов так мало для тебя значит? «Неужели я так мало для тебя значил?» — хочет спросить он, но боится услышать честный ответ. Он уже знает правду, ему не нужно ее слышать. Граф делает маленький шаг вперед. Он легко одет, но словно не чувствует холода, его глаза что-то взволнованно высматривают в белой мгле. Даже сейчас он не может полностью уделить ему свое внимание. Даже сейчас есть другие более важные вещи. Оливия и их выводок омерзительно красивых детей. Где-то поблизости хлопает дверь. — Себастьян, пожалуйста, — глаза графа наконец останавливаются на его лице, он спокоен, как будто еще не осознал, чему надлежит случиться. — Если ты не хочешь стать Ледяным, ты должен остановить ураган, а потом мы можем поговорить по душам. Остановить ураган? Это все, что хочет ему сказать? Да будь он навеки проклят! — Нет! — голос Себастьяна невольно срывается в крик, но ему удается взять себя в руки. — Нет, мы поговорим сейчас, — уже куда более спокойным тоном добавляет он. — Я ждал слишком долго и не стану ждать ни секундой больше. Скажи мне правду, оно того стоило? Ты счастлив здесь? Граф молча смотрит на него, и его лицо приобретает знакомое Себастьяну строгое, решительное выражение, глаза как сухой лед. — Да, — наконец отрывисто говорит он. — Да, я никогда не был счастливее. И я заплатил за это свою цену. Себастьян чувствует, как ядовитая горечь разливается по всему его существу, окутавший их снежный шторм нарастает свою мощь. — Ничего ты пока не заплатил. Пока. Но заплатишь. — Ты для этого пришел Себастьян? — устало спрашивает его наставник, опершись на трость, но твердо стоя на обеих ногах, несмотря на круживший их вихрь. — Совершить возмездие? — Я пришел, чтобы вызвать тебя на честный бой и убить тебя! — брызжа слюной, кричит воспитанник, его голос тонет в урагане. — Надеюсь, ты не избавился от своей шпаги? Разве это не ирония: и ты, и мой настоящий отец погибнете от одного орудия?! — Мальчик мой, ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что я стану с тобой сражаться, — спокойно возражает граф, его голос тихий, но властный. — Во-первых, потому что если только у тебя не было гениальных учителей в последние годы, в чем я сильно сомневаюсь, я заколю тебя как лягушонка. А это было бы недальновидно для Баланса и нечестно по отношению к другим Хранителям, приложившим немало усилий, чтобы помочь тебе совладать с могуществом. Во-вторых, потому что я не хочу твоей смерти. И я уверен, ты не хочешь моей смерти. — О как ты заблуждаешься, как заблуждаешься! — кричит Себастьян, пелена ярости застилает ему глаза. Он собирается высказать все, что думает по поводу Баланса и Хранителей, как вдруг одним быстрым движением, которого он не ожидал от своего наставника, тот делает шаг вперед и вытаскивает шпагу из его ножен. Себастьян кричит, уклоняясь в сторону, но удара не следует. Вместо этого, граф осторожно перехватывает шпагу за лезвие другой рукой и с насмешкой протягивает ему орудие рукояткой вперед. — Тогда останови поток душеизлияний и переходи к делу. Себастьян хлопает глазами, машинально принимая шпагу. Его наставник иронично улыбается, раскрывая руки в сторону. Время останавливается. Крупицы колючего снега замирают в воздухе, гул ветра уступает место тишине, в которой каждый звук грохочет как удар громовой раскат. — Почему медлишь? — поторапливает граф. — Это то, зачем ты пришел, ты сам сказал. Убей меня. — Вот так? — не верит своим ушам Себастьян, судорожно пытаясь понять, где скрывается подвох и ожидая коварного маневра. — И ты даже не станешь сопротивляться? — Я сказал тебе, что не стану с тобой сражаться, и останусь верным своему слову. — А твоя семья? Разве тебе не стоит сражаться хотя бы ради них? Разве они не заслуживают, чтобы их отец был с ними? — Если ради этого я должен убить своего сына, я не могу взять на себя такой ответственности, — с грустной улыбкой качает головой Колдблад-старший, и Себастьян снова чувствует, как открытая рана внутри начинается сочиться кровью. Сына. Лишь однажды граф назвал его своим сыном. В тот день, когда разбилось зеркало, и оба наследных принца вступили в смертельную схватку, из которой оба вышли проигравшими. Но одно слово не отменит десятилетие тщетных надежд. Слова не имеют значения, мера человека в его поступках. — Ты не мой отец. Ты перестал им быть, когда бросил меня, решив мой жребень… Хотя возможно, ты никогда им не был. — Я бы не оставил тебя с ношей, если бы не был уверен, что она тебе по силам, — пропустив мимо ушей его последнюю реплику, отвечает граф. — И твой жребень был решен не мной. Колдблады всегда принадлежали северу, или как Ледяные, или как Хранители — третьего не дано. Мне жаль, что пришлось уйти, но после произошедшего мне было опасно и дальше оставаться на севере. Мне чудом удалось избежать заклятия Ледяных — думаешь, они бы позволили мне спокойно доживать свой срок в Колдфилде? Они бы уничтожили меня, стоило мне только пересечь порог. Я не хотел, чтобы ты мучился, и надеялся, что ты сумеешь забыть меня. Я попросил Аурелию сделать так, чтобы ты забыл меня, но она сказала, что штопать сердце ребенка — работа слишком деликатная, а она уже немолода, плохо видит, да и руки потеряли былую точность. Она обещала сделать это, когда ты станешь старше. — Она хотела, — бормочет Себастьян. — Я отказался. — Думаешь, ты сможешь простить меня? Ничто не обрадовало бы меня больше, чем твое прощение, но я пойму, если ты считаешь, что я прошу слишком многого. Себастьян бросает в сторону ненужную шпагу, чувствуя как пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Ярость все еще рокочет у него внутри, но накал эмоций уже начал отступать. Время вновь пошло, а буря кончилась. Колючие кристаллы снега растаяли прямо в воздухе, обратившись дождем на вновь зазеленевшую землю. К небу медленно возвращалась голубизна, из-за рассеявшихся туч нерешительно выступил уголок солнечного диска. — Я… не знаю, — честно говорит Себастьян, чувствуя после отхлынувшей лавины смертельную усталость. — Но я попробую… Можно я буду тебя иногда навещать? Скажем, зимой? — Мой дом — твой дом, Себастьян, — улыбается граф, кладя руку ему на плечо. — И в любое время, летом и зимой, ты желанный гость. Я хотел бы, чтобы у тебя была возможность познакомиться поближе со своими братьями и сестрой. И если ты хочешь задержаться на недельку-другую, мы будем только рады. Себастьян с благодарностью накрывает его руку своей: — Спасибо, но, боюсь, мне пора вернуться домой. Я не рассчитывал отсутствовать так долго. Как у Хранителя севера, у меня все-таки есть обязательства перед моим народом. Да и Ката будет скучать. Но я хотел бы приехать на Рождество, и возможно, остаться на выходные? Если это не обуза. — Я буду счастлив, Себастьян. И, кстати, мои поздравления и поклон твоим учителям: тот трюк, который ты проделал со временем, — он восхищенно цокает языком. — Поражает воображение. И в свои лучшие годы, я бы на такое не способен. Я рад видеть, что север в надежных руках. А если когда-нибудь тебе нужен совет, ты знаешь, где меня найти. Себастьян кивает, чувствуя, как горло душат слезы. Солнце снова засияло в полную мощь, и воздух наполнился раздражающими запахами и шумом. Дверь в дом осторожно открылась, и на крыльце показались Оливия, близнецы и девчонка. Четверка не сводила с них глаз, точно наблюдая за театральным представлением. — Я тоже тебя поздравляю… папа, — говорит Себастьян, кивая в сторону семейства. Граф приглашает его остаться на ужин, но он решительно качает головой, и быстрее, чем душащие его слезы превращаются в рыдания, прощается и уходит прочь. Он не оборачивается. Уже на подходе к лошади Себастьян вспоминает о забытой шпаге, но решает за ней не возвращаться. В конце концов, вряд ли она ему когда-нибудь понадобиться. Он седлает коня и, ударив по шпорам, направляет его галопом. Свежий ветерок приятно холодит кожу, смахивая влагу с ресниц. Себастьян думает о том, как вернется домой, в черно-белый мир лабиринтов Колдфилда, где ему знаком каждый уголок, где его ждет любимая Ката, где безупречная чистота свежевыпавшего снега, сверкающего под лунным светом, наполняют сердце покоем и ясностью, и он до глубины души рад своему возвращению. «Гладкий как стекло, гибкий как вода, цельный как воздух», — шепчет он себе под нос слова Аурелии, и только сейчас полностью понимает их значение.