Узник зеркала

Малая гостиная была не предназначена для приема гостей. Из мягкой мебели в ней стояла всего одна тахта, банкетка для рояля, непригодная для того, чтобы предложить кому-то сесть, и громоздкое глубокое кресло, в котором всякий кроме хозяина ощущал себя неуютно. Но своих первых за многие годы визитеров Колдблад приказал провести именно сюда, чувствуя, что то ли из-за ограниченного пространства, то ли благодаря близости к роялю, это место придавало ему энергии и твердости, столь необходимых для ведения переговоров. Минуты жарких споров и увещеваний прошли, и сейчас хозяин, пренебрегая правилами хорошего тона, стоял у окна спиной к трем своим гостям. Статная молодая женщина с длинной, искусно плетеной косой стояла сердито скрестив на груди руки. Золотоволосый мальчик, ровесник Себастьяна, играл на ковре в кубики, а пожилая женщина в мешковатых цветастых одеждах, сидя на тахте, самозабвенно вязала, вслух считая петли. С ее стороны доносилось убаюкивающее бормотание. — Если это все, из-за чего ты нас позвал, то больше нам здесь делать нечего, — отрезала молодая женщина с косой. — Четыре… Успокойся, Крессентия, не то снова… пять… выйдешь из берегов, — проворчала пожилая женщина, не поднимая глаз от пряжи. — Едва ли люди бы любили тебя так сильно, будь им известно, с какой легкостью ты готова вынести чужой душе приговор, — спокойно произнес Колдблад, не отворачиваясь от окна, будто бы его нисколько не занимало происходящее в комнате. Крессентия шумно выдохнула, стиснув пальцы в кулаки: — Я?! Это я-то? Уж кто бы говорил, гнусный убийца! — Я лишь выполняю свою долг. — Какой ценой, Финнеган?! — возмущенно возвела к потолку ладони девушка. — Той, которую небходимо заплатить для восстановления равновесия, — невозмутимо ответил хозяин. — Это решение вне твоих полномочий, — отрезала она. — Или ты забыл, кто ты?! В таком случае, позволь тебе напомнить, пока ты совсем не заигрался в Бога… — Я с тобой не согласен. Это решение как раз внутри моих полномочий. — Да неужели?! Мы оба знаем, кто думал точно так же и чем это закончилось. — Ну-ну, дорогие, не нужно ссориться, — ласково одернула их пожилая дама, точно нашкодивших детей. Она отложила пряжу, строго смотря на спорщиков из-под очков-половинок. — Я думаю, что в произошедшем есть промысел судьбы. Но Финнеган, ты должен понимать, что вряд ли Себастьяну удастся избежать зова крови. — Что ты хочешь сказать, Аурелия? — насторожился граф. — Колдблады всегда принадлежали северу, — пожала плечами вязальщица. — Или как Ледяные, или как Хранители, третьего не дано. — Хранитель может быть только один, — тихо напомнил ей граф. — Действительно, — медленно кивнула Аурелия, не сводя с него внимательного взгляда. Граф крепко стиснул зубы и молча отвернулся к окну. Крессентия, бросив укоризненный взгляд в сторону вязальщицы, подошла ближе и встала рядом с ним. — Прости нас, Финнеган, — нежно зазвучал ее певучий голос. — Особенно меня. Мне не следует забывать, как много выпало на твою долю. Мы бесконечно благодарны за твою великую жертву. Но пойми, что иногда природе нельзя помешать, и она берет свое. В таком случае, нам нужно не искать лазейки, но довериться ее мудрости и поступать в соответствии с непреложными законами миропорядка, которые мы охраняем. Крессентия протянула руку и попыталась коснуться его щеки. — Если бы мы всегда доверяли природе, я бы не стоял бы сейчас перед вами, — поморщился граф, перехватывая ее кисть за запястье и отводя в сторону, будто к его лицу поднесли насекомое. — Не стоит полагаться на случай. Особенно, когда однажды мы уже нарушили правила. — Теперь я вижу, что, возможно, это была ошибка, — грустно сказала Крессентия. Граф собирался возразить, но его перебил мальчик на полу, который небрежно опрокинул башню из кубиков, так что все обернулись, привлеченные грохотом. Даже Аурелия оторвалась от вязания — цифра семь так и осталась на ее губах чуть слышным «с-с-с». — Я что-то совсем запутался. Вы все слишком усложняете, — сказал мальчик, проказливо улыбаясь. — У смертных есть свобода выбора, так? Давайте же дадим выбор леди Колдблад. В этом случае, балансу ни что не угрожает, так ведь? — Отличная идея, Лео! — просияла Крессентия. — И заведомо проигрышная, — процедил сквозь зубы лорд Колдблад. — Если бы вы только знали… Эта женщина — худшая среди смертных. — Финнеган, это лучшее, что мы можем пока предложить, — вмешалась Аурелия. — Почему бы тебе не дать ей шанса? Хотя бы до конца весны. Иногда смертные способны нас удивить. Если ничего не выйдет, мы снова соберемся вместе и подумаем над другим решением, ладно? — Потеря времени, — вздохнул граф. — Но так и быть. Я согласен немного подождать, пока Себастьяну не стало хуже. Условимся на этом, и я вас больше не держу. Лео помахал рукой и пропал бесследно вместе с кубиками. Крессентия тепло улыбнулась графу: — Совсем забыла сказать: поздравляю со свадьбой, Финнеган. Как знать, может, когда-нибудь лед, которым ты сам сковал свое сердце, растает? — Помнишь, что сказала Аурелия? — сухо ответил Колдблад. — Или Ледяные, или Хранители, третьего не дано. — А я вот верю в светлое будущее, — пожала плечами девушка, и, коснувшись оконного стекла, растворилась в воздухе, оставив после себя мускусный запах гиацинтов. — Как же иначе, — мрачно пробормотал граф. Аурелия задержалась. Подняв на графа умные глаза в сетке мелких морщинок, она взяла его за руку, и даже через тонкое кружево ее перчаток он ощутил, до чего продуманным было это прикосновение. Он не сопротивлялся. — Я согласна с Крессентией, Финнеган. Иногда стоит набраться терпения и позволить судьбе взять ситуацию под свой контроль. Пожалуйста, не принимай решений, о которых можешь пожалеть. Если испокон веков Хранители Севера не вмешивались в дела людей, значит у них были на то основания. Уважь своих предков, Финнеган, слышишь меня? У тебя не получится исправить дурной поступок, совершив еще одно злодеяние, помни об этом. Темнотой не изгнать темноту. Она исчезла, а Колдблад все смотрел ей вслед.

***

Ката не желала становиться для графа посланником недоброй вести. В прежние времена таких гонцов лишали жизни, и хотя теперь общественные нормы не позволяли подобных эксцессов, голоса предков еще слишком громко звучали в подсознании современных людей, призывая тех к животным страстям, буйству и неоправданному кровопролитию. Конечно, Ката боялась не видимой реакции Колдблада, а того, что свою тревогу и злость от полученного известия он может неосознанно связать с ней и нечаянно нарушить то тонкое и многогранное, что успело между ними сложиться. Это была странная негласная связь, которую оба чувствовали и оба не могли объяснить. Различия в положении и статусе не давали им права вслух касаться этой темы, но каждый раз, обмениваясь взглядами, они сообщали друг другу столь многое, сколь иные не могли выразить и во время долгой беседы. Он часто приглашал ее на прогулки по мощеным дорожкам оранжереи, но почти не задавал вопросов и не стремился к диалогу. Он просто медленно шел, с головой погруженный в свои мрачные думы, пока Ката покорно семенила следом, выдерживая дистанцию в один шаг. Иногда из его уст вырывались странные фразы, полные скрытого смысла, но гувернантка знала, что обращается он скорее к себе или к провидению, а не к ней, и уж точно не ждет от нее ответа. Казалось удивительным, что он вообще нуждается в ее присутствии, но граф не стремился скрыть того, что ищет ее общества, и Ката к этому привыкла. Себе она это объясняла тем, что графу было необходимо присутствие поблизости живой души, возможно, в качестве ниточки, соединявшей с другими людьми, которых он однажды назвал «живущими в плену собственных отражений на чужих лицах». Пустыми надеждами она не обольщалась: природа была скупа, одаривая ее. Возможно, самым значительным даром, полученным ею, было чутье. Ката всегда безошибочно определяла, что собой представляет человек, стоящий перед ней: она умела смотреть вглубь, отбросив шелуху из заблуждений и предрассудков. Она не была умна, но ее проницательному взору открывались запертые двери, под ним падали ширмы и откидывались вуали, и человеческая душа, нагая в природном естестве, сотканная из хорошего и дурного, представала воочию. Ката прощала пороки, потому что видела за ними причины, и восхищалась добродетелями, как драгоценными камнями, возникшими из ниоткуда. Она любила людей, даже если те не отвечали взаимностью, не делая исключения для злых, завистливых, убогих, одержимых страстями, алчных и жестоких, и даже тех, кто за свои деяния сам не мог простить себя. Она любила их за то, что те страдали и боролись, за то, что стремились к счастью во что бы то ни стало и совершали ошибки, которые не всегда могли признать — просто за то, что они были людьми. И постыдные чувства к графу зародились у нее ни потому, что он был богат, обходителен и хорош собой, а потому, что он был одинок и несчастен. Он пришел к ней в дом, неумело держа на руках полугодовалого младенца, и с порога предложил вакансию. Ката, действительно, рассылала в газеты объявления, но такого ожидать не могла. Прислугой обычно занимались мажордомы, а не хозяева, да и никто бы не приехал за ней самолично: прислали бы письмо с приглашением пройти испытательный срок и обратным адресом. Это было настолько странно, что будь кто другой на месте Каты, он счел бы Колдблада безумным, но, взглянув в его туманные глаза, она не увидела в них ни намека на душевную болезнь — только на душевную боль. Она увидела человека надломленного и отчаявшегося, но всеми силами борющегося с превратностями судьбы. И ее чутье вновь напомнило о себе, сверкнув, как молния, стрелой пронзившая небосвод, и все внутри встрепенулось, зашумело, будто листва, терзаемая вихрем перед грозой, шепча, что поехать в Колдфилд — ее долг, пусть и выглядит в глазах других опасной авантюрой. За прошедшие годы Ката хорошо изучила повадки Колдблада. Граф был замкнут до паранойи, он чурался всякого общения: неделями, а то и месяцами мог не проронить ни слова. Приказы отдавал холодно и подчеркнуто вежливо, был требователен, но справедлив. Напрочь лишенный честолюбия, он не слыл ни коллекционером, ни игроком, не волочился за женщинами и пренебрегал роскошью, но каждое дело, за которое принимался, доводил до конца с неизменной прилежностью и хорошим вкусом. Большую часть времени граф проводил вне поместья, но о том, что за дела связывали его с внешним миром, предпочитал не распространяться. Возвращался домой он обычно среди ночи, усталый и озлобленный, запирался на ключ в секретной комнате (порог которой еще никому из слуг не довелось перейти), проводил в ней два, от силы три часа, а потом шел в свои покои, бросался на кровать и спал как убитый целые сутки. О том, что именно он там делал, ходили разные толки, преимущественно среди молодых кухарок, но Ката никогда в пересудах не участвовала. Наверное, потому, что по чистой случайности ей довелось узнать больше, чем знали другие и чем ей самой бы хотелось. Невольно она стала тайной сообщницей графа, о существовании которой не знал и он сам, и была обречена преданно хранить его секрет. Случилось это пять лет назад, глубокой ночью, когда Ката поднялась с постели, чтобы спуститься на кухню и разогреть Себастьяну молока: его мучил сильный кашель, из-за которого он ворочался и не мог уснуть — и, проходя по западному крылу, услышала впереди тяжелую поступь графа. Не раздумывая, она юркнула в нишу у прохода и затаилась, даже задержала дыхание, чтобы себя не выдать. Она предчувствовала, что Колдблад не обрадуется их встрече. Граф шел по коридору, шатаясь из стороны в сторону как пьяный, его рубашка насквозь пропиталась кровью, острие шпаги, которую он не убрал в ножны, все было в бурых пятнах. Ката прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Ей едва хватило сил, чтобы выдержать тошноту и напряжение. Проходя мимо, граф остановился и настороженно прислушался, хотя Ката была уверена, что не издала ни звука. Окровавленное острие остановилось так близко, что ей мерещился его запах. Мерзкий соленый душок спекшейся крови. Ката закрыла глаза, чувствуя, как ее колотит мелкая дрожь, а колени против воли сгибаются, будто сделанные из мягкого воска. Но уже через мгновение граф продолжил свой ночной рейд и скрылся за углом, оставив гувернантку в глубоком душевном смятении. После этого Колдблад отправил Кату и Себастьяна на юг, в санаторий у озера Каролеум, вода из которого, по легенде, могла вылечить любые хвори, а когда они вернулись, их встретил новый штат прислуги. Ката никому об этом не рассказывала, но о случившемся не забыла. Она доверяла своему внутреннему голосу и доверяла графу. Она молилась за него: за то, чтобы ему хватило мужества принимать решения по совести, за то, чтобы все его беды остались позади и среди плотного полотна мрака наконец забрезжил свет. Она молилась, чтобы он выстоял выпавшие на его долю испытания, чтобы у его души, скованной мраком и льдом, появился шанс на возрождение. Она не знала, как ей толковать увиденное, и размышлять об этом не хотела: любые подозрения представлялись ей предательством. Она мечтала, чтобы он поделился с ней своими горестями, веря, что это помогло бы ему облегчить ношу, но не шла на поводу у любопытства. Графу было виднее, стоит ли придавать тайное огласке, ведь иногда скелет, насильно вытащенный из шкафа, начинает проявлять признаки жизни. Ката многого не понимала в действиях Колдблада. Например, почему он, любя Себастьяна, как своего сына, делал над собой усилия, чтобы его нельзя было в этом заподозрить. Ката знала об истинных чувствах графа к мальчику с момента знакомства, но фортуне было угодно снова вовлечь ее в сцену, написанную для других. Однажды, в период очередного обострения болезни, жизнь Себастьяна висела на волоске: он лежал в бреду, не в силах ни то что подняться, но даже ворочать языком. Ката тогда не отходила от него ни на минуту: забыв про пищу и про сон, она сидела рядом с изголовьем и полными слез глазами смотрела, как жизнь покидает его рахитичное тельце. Кладя холодные компрессы на маленький пылающий лобик, она молила судьбу о его выздоровлении, или хотя бы о том, чтобы закончилась метель, и доктор наконец смог до них добраться. Временами Себастьян приходил в себя, жаловался на холод (хотя его лихорадило) и просил пить. Ката выполняла его просьбы и, чтобы отвлечь ребенка, рассказывала ему длинные и путанные истории, рождавшиеся тут же, на ходу, ее простым, неискушенным воображением. Если они заставляли мальчика улыбаться, у Каты от переполнявшей надежды начинало шумно колотиться сердце. Возможно, это произошло по молодости и неопытности, а может, благодаря особому складу характера, но она не просто привязалась к воспитаннику: она полюбила его — и, вместе с его угасанием, что-то отмирало и в ней, что-то усыхало и трескалось, причиняя урон остальным нетронутым частям и вызывая в ней такую невыносимую боль, что крик сам собой рвался наружу. Из-за метели Колдблад вернулся из своей поездки раньше (слава богу, целый и невредимый), и, не меняя дорожного костюма, прямо с экипажа направился в комнату Себастьяна. К тому времени Ката не спала уже трое суток, почти пятьдесят часов, все ее тело болело и ныло. Колдблад безмолвно пересек порог и остановился за ее спиной. — Вы устали, Ката, — он положил руку ей на плечо. — Вам нужно отдохнуть. Я подежурю за вас. Смените меня утром. — Спасибо, милорд, но я не могу… — Она обернулась и встретила его взгляд: такой же холодный и отчужденный, как обычно, будто бы смерть ребенка не задевала его за живое. Но Ката этому равнодушию не поверила: она знала, что, хотя граф не давал волю своим чувствам, они все еще жили в нем — запертые, замурованные где-то на самом дне. — Я настаиваю, — сухо произнес он. — Милорд, вам, правда, необязательно оставаться: вы только с дороги. Я могу попросить кого-то из прислуги побыть здесь. — Ката, здесь приказы отдаю я, — перебил граф. — Делайте, как вам велено. Вы правы, я устал, а потому предпочел бы не вступать еще и в пререкания с вами. — Простите, милорд, — покорилась она. — Во сколько мне прийти завтра? — В полдень. Ката хотела возразить, что может прийти и раньше, но, взглянув на графа, передумала. Она хотела поцеловать Себастьяна в лоб, но снова не решилась: граф мог расценить это как вольность, не позволительную в ее положении. — Хорошо, милорд, — только и сказала она и, бросив последний взгляд на Себастьяна, вышла из комнаты. Спалось ей плохо, стоило только погрузиться в сон, как ей снился один и тот же кошмар: мертвое тело мальчика в холодной комнате. Она переживала его смерть снова и снова, каждый раз просыпаясь от ужаса. Сон и реальность так перемешались, что, вынырнув из забытья в очередной раз, Ката не была уверена в том, что душа Себастьяна еще не покинула тщедушное тело. Все в ней плакало и болело. Она тяжело поднялась с постели и, накинув поверх ночной рубашки шаль, крадучись пошла к комнате мальчика. Впервые она нарушала приказ графа, но совесть ее не мучила: она знала, что не сможет даже расслабиться и тем более уснуть, пока не удостоверится, что Себастьян жив, что его час еще не пробил. Дверь была приоткрыта и Ката, спрятавшись за стену, осторожно заглянула внутрь. Колдблад сидел неподвижно спиной к двери, она видела только его затылок. У изголовья Себастьяна стоял подсвечник. Глаза мальчика были закрыты, и Ката пристально вглядывалась в него в надежде увидеть, как его грудь мерно вздымается под толстым слоем одеял. Этого не происходило, и она сходила с ума от волнения, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться. К счастью, мучения ее не длились долго: уже через минуту Себастьян пошевелился и тихо застонал во сне. Ката беззвучно сползла по стенке на пол, чувствуя, как громко и тяжело бьется ее сердце. Он жив! Жив! Жив! Жив! — молоточком стучало в ней всего одно слово, в котором сейчас замкнулся весь ее мир, и она чувствовала, как по телу разливается приятная слабость, и загодя знала, что теперь-то все будет хорошо. Неожиданно из комнаты донесся тихий голос, и Ката, похолодев, распознала в нем Колдблада. Ей не хотелось слушать то, что предназначалось для чужих ушей, но ноги ей не повиновались, и вкрадчивые слова неудержимым потоком ввинчивались в уши. Будто нарочно слух обострился: так явно она слышала каждое слово. Будто нарочно подключилась память: произнесенное она позже запомнит в мельчайших деталях. — Бедный мальчик, — едва слышно говорил Колдблад. — Я думал, что смогу искупить свою вину за то, что лишил тебя отца, но вмешаться в твою жизнь было моей величайшей ошибкой. Мне не следовало оставлять тебя в Колдфилде. Стоило распорядиться по-другому: отдать тебя в приют для детей-сирот, открыв в банке счет, которым ты смог бы распоряжаться по достижению совершеннолетия. Обеспеченный всем необходимым, ты жил бы в красоте и праздности, не зная болезни, по капле высасывающей из тебя жизненные соки. Бедный-бедный мальчик. Прежде Ката никогда не слышала столько горечи в голосе графа. Она смотрела на его затылок в маленькую щелочку и все гадала, может ли она помочь ему, не будет ли дерзостью предложить свою помощь. День за днем она вынашивала эту идею, но когда уже почти решилась, граф привез в Колдфилд молодую жену, и планам не суждено было сбыться. Сначала Ката ликовала оттого, что Колдблад больше не будет пожирать себя изнутри своими думами, что теперь рядом с ним будет любящий человек, с которым граф разделит свои печали — и стыдилась того, что собиралась протянуть ему свою руку, которую тот, без сомнения, с презрением бы отверг. Первоначально Оливия была для нее окутана светлым ореолом. Ката любовалась ей, как прекрасной картиной, автором которой являлась сама природа. Стройная и изящная, как статуэтка, с темными блестящими волосами и белозубой улыбкой, Оливия источала магнетизм очарования и чувственности. Она знала себе цену и не обижалась на холодное обращение графа, чего Ката сначала опасалась, будучи уверенной, что дамы, подобные Оливии, слишком горды, чтобы допустить бесцеремонные манеры. Возлагая на Оливию все свои несметные надежды, Ката не хотела пропускать ее через жернова своей проницательности, и оттого избегала оценочных суждений, отвергая очевидное. Но когда леди Колдблад набросилась на нее в коридоре, с жаром расспрашивая о тайнах графа, Ката впервые узнала, каково на вкус разочарование. В Оливии не было ни такта, ни дипломатичности, которых она мысленно ей приписала, наоборот, в ней была прямолинейность и черствость, без всякой щепетильности она пробивала дорогу к своим желаниям. Это покоробило Кату. Но сильнее всего ее задело то, как быстро Оливия догадалась о преданности Каты графу, сколько насмешки и презрения было у нее во взгляде. Как будто Ката имела право думать о графе, как о мужчине! Как будто ей в ее положении хватило бы наглости, глупости, безрассудства, чтобы грезить о лорде Колдбладе, чтобы ревновать его к жене, чтобы не понимать, какая непреодолимая пропасть между ними! Ей была противна эта мысль, как и любая мысль, которая могла вызвать отвращение у графа. Она любила Колдблада, и в своей любви желала ему счастья, но ни в коем случае, даже в мечтах, она не могла себе представить, что он может увидеть в ней женщину. Было бы смехотворно и бесстыдно вообразить себе, что граф может узнать о ее чувствах и не испытать досады от того, что он мил такому убогому существу, такому ничтожеству: нескладной, косноязычной уродине. Оттого Ката дрожала, думая, в каких выражениях Оливия способна передать свою догадку графу (в том, что она это сделает, чтобы потешить свое самолюбие, сомнений не было), и как после известия изменится его отношение. Ката мучилась, понимая, что он начнет ее сторониться, как прокаженной, что их взгляды больше не встретятся, что он, чего доброго, во избежание неловкости предложит ей расчет и выставит вон, и тогда — боже, бедный Себастьян! После случившегося Ката начала приглядываться к Оливии, и чем лучше узнавала леди Колдблад, тем меньше понимала причины, толкнувшие графа к этому выбору. Оливия, безусловно, была прекрасна — но разве в обществе мало прекрасных дам? Почему его выбор пал на эту замкнутую, нервную, самовлюбленную особу, столь же холодную и закостеневшую, сколь и он сам? Разве сможет она дать ему любви и поддержки, того душевного тепла, которое так необходимо его отвердевшему сердцу? Но когда Ката встретила в коридоре Кларенс, и та сказала, что идет за чаем для леди Колдблад и попросила передать графу, чтоб позвал за врачом, потому что «миледи совсем плоха», Ката взволновалась не на шутку. Сломя голову, она кинулась в покои Оливии, и там застала ее, с головой укрытой одеялом, свернувшейся в невообразимой позе. Ката смущенно кашлянула. Краешек одеяла чуть приподнялся. — А, Ката? А я думала, доктор уже пришел… Ты проследи, чтобы Кларенс… кха-кха, графу доложила, а то я ей не очень доверяю… — прохрипела она. — Что с вами, миледи? — Пес его знает, — выругалась Оливия словами, которые часто употреблял мистер Хаксли, но которые совсем не ожидаешь услышать из уст леди. — Знобит так, что скоро руки-ноги отнимутся, ужасно хочется пить, еще ломота такая во всем теле и слабость… Ты мне не подашь еще одно одеяло?.. Графа Ката нашла в оранжерее. Он сидел на скамейке, по старой привычке, уперев трость в землю, а подбородок положив на ладони. У его ног на теплой плитке расположился Себастьян, рисовавший что-то карандашами в альбоме. Он выглядел гораздо лучше, чем обычно: вся нездоровая бледность куда-то ушла. Нарушать идиллию не хотелось, но Ката всерьез переживала за Оливию. — Милорд! Милорд! — запыхавшись, еще издали закричала она. — Миледи… она… — Что стряслось, Ката? Отдышитесь немного. Что с ней? — поднял брови граф, не сдвинувшись с места. — Она больна, и, кажется, серьезно! Симптомы те же, что были у Себастьяна. Ей нужен врач! К ее удивлению, граф не шелохнулся: — В таком случае, это лишь простуда. Незачем дергать врача по пустякам. — Но милорд, она просила… ей нужен уход. — Ката, если вас не затруднит, позаботьтесь, пожалуйста, о леди Колдблад. Кларенс едва ли знает, как нужно обращаться с больными, а у вас же в этом вопросе многолетний опыт. За Себастьяна не волнуйтесь: я за ним послежу. Хорошо? — настойчиво глядя ей в глаза, продолжил он. — Вы не возражаете, Ката? — Милорд, простите меня, но вам стоит пойти взглянуть на миледи самому. Она очень-очень плоха, совсем как Себастьян в тот раз, вы должны помнить… Врач ей необходим, я вас уверяю! — Ката, — он вытянул руку, указывая на место на лавочке рядом с собой. — Вы слишком взволнованы. Вот, сядьте рядом, посидите немного, успокойтесь. — Но милорд! — Сядьте, Ката! — его губы дрогнули, и она поняла, что лучше не спорить. Она покорно опустилась на краешек скамейки и отодвинулась как можно дальше от графа, чтобы не нарушить его личного пространства. — Вы доверяете мне, Ката? — внезапно спросил Колдблад, и она вздрогнула. Неужели он все знает и хочет поговорить с ней об этом? Лучше бы он просто расчитал ее, чем так мучить! Разве сможет она пережить это унижение?! Ката почувствовала, как к горлу поднимается ком, , и отвернулась, сделав вид, что Себастьян чем-то привлек ее внимание. — Что… что вы имеете в виду, милорд? — ее голос задрожал и сорвался, как лопнувшая скрипичная струна. — Именно то, о чем спрашиваю. Если я попрошу вас что-то сделать, вы сделаете это, не сомневаясь и не задавая вопросов? — Да, милорд. Конечно, — растерянно пролепетала она, совсем запутавшись и не понимая, куда он клонит и видя перед собой одни лишь его глаза, холодные и мерцающие, как лунный свет, и властные, давящие скрытой внутренней силой. — Вы просто чудо, Ката, вы дали такой лаконичный ответ, даже не спросили, что именно от вас потребуется. В таком случае, поухаживайте за леди Колдблад, пожалуйста. Ей нужна ваша забота. Она поправится, это я обещаю. Но смотрите, если она будет спрашивать о враче, скажите, что он взял двухнедельный отпуск и уехал к своей семье, а на его место так никого и не приставили. В наших далеких краях такое бывает. Скажите ей, что это лишь простуда, что вы знаете, как ее лечить. Справитесь? — Да, милорд. — Тогда идите, Ката. Не заставляйте леди Колдблад ждать. Это у нее плохо получается.