Узник зеркала

Ката сама не знала, что в этот поздний вечер так влекло ее в оранжерею. Уложив Себастьяна в кровать и поцеловав его сонное лицо, она ощутила нарастающую, поднимающуюся, будто магму из недр земли, истому; печаль непрожитой жизни тисками сдавила ей грудь. Кате, чуждой пустым мечтаниям и напрасным надеждам, отдающей всю себя миру без остатка и не ждущей даров взамен, вдруг захотелось выйти из тени, чтобы поймать последнее мгновение уходящего дня и оставить в нем свой призрачный след. И она поспешила в оранжерею, в этот оазис посреди белой мертвой пустыни, потому что это место было для нее особенным. Сколько раз она сопровождала графа в прогулках по петляющим дорожкам — казалось, камни до сих пор помнят их нестройные шаги, а воздух хранит следы их силуэтов, бороздящих пространство, как портовые суда, вечно следующие одному маршруту. Лишь в эти часы Ката жила по-настоящему. Она не сгорала от своей невысказанной любви — это любовь горела в ней, даруя свое тепло и силу; не задыхалась страстью, как едким дымом, — напротив, могла дышать полной грудью; не тонула в пучине горя — а парила над обыденностью и рутиной. В эти мгновения Ката забывала, кто она и зачем здесь, отвлекалась от дневных забот — она следовала за графом бездумно и почти безвольно, точно он тянул ее за собой на буксире, и чувствовала спокойное ровное счастье, какое бывает лишь на заре удачно прожитой жизни. Оранжерея и сейчас была полна ее счастьем, как шкатулка с памятными сувенирами, с каждым открытием возвращающая хозяина в прошлое. Ката спустилась в мягкие, молочно-серые сумерки и медленно пошла по дорожке. По бокам белели цветы, будто островки морской пены, и она, вдыхая их аромат, чувствовала себя путешественником, впервые за много лет вернувшимся в родные места. Над ровно подстриженными кустами сиял рой золотистых искр — по ночам сад наводняли светлячки. Все вокруг было тихим и безмятежным, все навевало сладкую ностальгическую тоску, обещало покой уставшему сердцу. Ничто не предвещало сюрпризов, но вот к плеску фонтана добавился еще один звук: хруст гравия за спиной, который одним громким диссонансом нарушил сотканную природой мелодию. Ката вздрогнула, услышав чье-то присутствие. Ее одиночество было потревожено, и дымка грез развеялась, вспорхнув, как испуганная птица. — Кто здесь? — обернулась она и увидела приближающегося графа. Его лицо в сумеречном свете казалось застывшим, а зрачки будто оплавились. — Добрый вечер, Ката. Прошу прощения, не хотел вас напугать. — Простите, милорд, меня здесь быть не должно — я сейчас же уйду, — выпалила она на одном дыхании, чувствуя как радостно сжимается сердце от того, что она встретила графа здесь, в ночной оранжерее, когда сам воздух, казалось, был напоен магией. — К чему эта спешка, Ката? — протестующе поднял руку граф. — Останьтесь и составьте мне компанию. — Я, право, не хочу быть обузой… — Откуда в вас такая убежденность, что ваше общество мне неприятно? — он смотрел на нее так, словно видел впервые. Оценивающе, почти неприязненно, с изумлением и пристальным, навязчивым любопытством, как будто Ката была диковинным созданием, вроде лесной нимфы, случайно явившей себя человеческому глазу. Если раньше его взгляд, обращенный на нее, казался расфокусированным, то теперь внимание было так обострено, что Ката чувствовала себя мотыльком под лупой и не знала, куда себя деть. Все ей мешало, все казалось лишним, даже собственные руки. — Это… естественно, но… но ведь вы слишком вежливы, чтобы это признать. — В самом деле, я заинтригован, Ката. Боюсь, теперь вы точно не имеете права уйти, пока не объясните, почему, с вашей точки зрения, это естественно. Смущенная тем оборотом, который принял разговор, Ката втянула голову в плечи: — Я не обучена вести беседу, милорд. Вам не будет интересно. К тому же, вы ведь пришли сюда, чтобы побыть один. Ката почувствовала, что попала впросак. Она, как всегда, все сделала неправильно, поэтому Колдблад негодует, хотя и не подает виду. На вопрос «к чему эта спешка?» он, конечно, ожидал услышать вежливый предлог, подтверждающий, что у нее много неотложных дел. А она, дурочка, сказала, что «не хочет быть обузой», вынудив графа это отрицать, как того требует этикет. И в итоге они оба попали в неловкую ситуацию, когда он вынужден ее задержать, хотя и не хочет ее общества, а она, понимая это, все же уговаривает себя остаться, поскольку ей не хватает твердости, чтобы с ним спорить. Все это время Ката стояла, потупив взор, чувствуя на себе этот невыносимый, пронзительный, как лезвие, взгляд, а когда подняла голову, увидела, что губы Колдблада изгибаются в улыбке — хотя глаза по обыкновению остаются серьезными. — О чем вы думаете, Ката? — спросил он. Она не нашлась, что ответить, и пролепетала, проседая под его взглядом: — Простите, милорд. — Ох, Ката, если бы вы хоть раз послушали светских дам, которые, как вы выразились, «обучены вести беседу», это положило бы конец вашей неуверенности. Никакие слова не замаскируют человеческой глупости. В ответ она пробормотала что-то невнятное. — Иногда мне кажется, что вы боитесь меня, — прищурился граф. — Например, сейчас. Это так? — Может быть, самую малость, — тихо ответила она, подняв на него умоляющий взгляд. Как же ей хотелось скорее уйти, положив конец этой невыносимой неловкости, нависшей над ней, как грозовое облако. Выбраться из сетей изучающего взгляда и затеряться среди анфилады комнат. Спрятаться, скрыться, исчезнуть. Вновь вернуть себе роль незримого наблюдателя, послушной тени, по пятам следующей за графом, когда ему это необходимо. И вместе с тем, каким острым, каким иступленным было парадоксальное желание остаться! — Не нужно меня бояться. Я не привидение, не монстр, я такой же человек, как и вы. Вот, подержите меня за руку. Убедитесь, это не клешня, не щупальце, это рука из плоти и крови, как и у вас, — он протянул ей свою узкую мертвенно-бледную ладонь, а когда она нерешительно коснулась ее края кончиками пальцев, крепко сжал ее руку в своей. Она медленно подняла на него глаза, встретив его прямой взгляд, будто пригвождающий ее к воздуху, и впервые в его глазах ей почудился мерцающий блеск, какой бывает у льда, плавящегося под солнцем. Все еще держа в тисках ее пальцы, он нерешительно протянул к ней вторую руку и коснулся ее щеки, потом виска, пропустив через пальцы ее тонкие волосы, провел рукой по линии шеи, скользнул по ключицам подушечками пальцев, точно был слепым. Впечатанная в пространство, Ката застыла на месте, погрузившись в самую глубь его глаз, уже не матовых и не пустых, но искрящихся, сиянием преображая лицо графа до неузнаваемости. Она слышала и чувствовала шумное, прерывистое дыхание (ее или его?), слышала, как потрескивают светлячки — и это было единственным, что нарушало густую пелену тишины. Ката забыла о собственном уродстве и своем положении — она смотрела прямо в сердце Колдбладу, и грудь ее сотрясали судороги. Он отпустил ее руку и взял ее лицо в ладони. Его руки были теплые, кожу холодила лишь тонкая полоска перстня-печатки на мизинце. — Ката, — одними губами произнес он, касаясь лбом ее лба. — Вы не противитесь, а должны бы. Не робеете, хотя следовало бы. — Вы не сделаете мне ничего дурного. — Вы меня совсем не знаете. Ее глаза были закрыты, но она почувствовала, что он улыбается. Как и предчувствовала Ката, он начал целовать ее лицо, и каждое прикосновение холодного, тонкого рта, было все менее трепетным и все более решительным, словно с каждым мгновением росло его желание, и Ката позволила себе раствориться в этом наваждении, приняв его за полусон-полубред, которому суждено развеяться с первыми лучами солнца. В отличие от Оливии, Ката не принадлежала к числу девушек, замкнутых в собственном разуме, чьи мысли обречены ходить по кругу. Не удивляясь, не сетуя, не отвергая очевидное, она принимала то, что давала ей судьба, но никогда не ожидала подачек. Она плыла по течению. Оставив в стороне игры ума и человеческую потребность в анализе окружения, Ката следовала желаниям своего сердца, чей голос был громким, а тон — беспрекословным; и потому она точно знала, что ей нужно, и не позволяла ложным идеям ввести себя в заблуждение. В Колдфилде она была счастлива и прекрасно это понимала. Сейчас лорд Колдблад целовал ее, властно прижав к себе, подчинившись одному ему ведомому порыву, и Ката принимала это с той же покорностью, с какой люди принимают непогоду. Она не думала о том, почему это произошло и что будет сегодня позже, что случится завтра, когда ей придется вновь взглянуть ему в глаза, — сейчас Ката состояла лишь из желания отдавать: отдавать себя, свою любовь, свое тепло. И она отдавала. И, отдавая, ощущала свою силу. Внезапно Колдблад содрогнулся и, отпустив Кату, схватился за сердце, согнувшись пополам, как если бы то вдруг перестало биться. Ката испуганно вскрикнула. — Что с вами?.. М-милорд? Каким же неуместным показалось ей это обращение! Скривившись, Колдблад помотал головой. Он шептал что-то, но так тихо, что разобрать было невозможно. — Милорд! — Ката коснулась его рук. Те вновь были холодные, как земля. — Вам плохо? Что я могу сделать? — Она не солгала… Чертовка, все же не солгала. Я должен был убедиться, — выдавил граф, медленно распрямляясь. — Поразительно. — Кто? Кто не солгал? — с тревогой вопрошала ничего не понимающая Ката. Видя, что графу стало лучше, она с нежностью прижала его ладони к своим губам, но он взглянул на нее с таким выражением, что Ката, вздрогнув, отступила, будто ее оттолкнули. Ее пронзила боль, непонятная, незнакомая, но острая и невыносимая, как кинжал, который кто-то дюйм за дюймом заталкивал между ребер. Что она сделала не так?! Прежде она не вызывала у графа неприязни. Впрочем, прежде он вообще ее не замечал. Взгляд Колдблада отвердевал, застилаясь поволокой; лицо, ставшее почти прекрасным, вновь превращалось в ничего не выражающую маску. Ката чувствовала смесь обиды, вины, смущения и растерянности. На краткий миг она ощутила себя женщиной — она помыслила о недозволенном — но вновь ей напомнили, где ее место. В ее сердце разожгли костер и тотчас же затоптали, оставив пепелище. — До чего поразительно, — бормотал граф. — Я всегда подозревал, что что-то с вами не так, но списывал это на ваши человеческие качества. Кто бы мог подумать, что пророчество исполнится, да при том таким образом… Ката до крови закусила нижнюю губу. Лавина незнакомых эмоций оказалась сокрушительной и быстро подминала ее под себя. Прежде лишь чужая боль — в последние годы графа и Себастьяна — занимала ее мысли. Ката лечила чужие раны, убаюкивала чужие сердца, сопереживала чужому горю. Она страдала за других, но никогда — за себя. Теперь она столкнулась с собственной душевной мукой, к которой оказалась не готова. Как будто ее эго очнулось от зимней спячки, заставив ее почувствовать себя использованной, подарив ощущение неполноценности, наполнив сердце негодованием и ропотом на судьбу. Как и многие доктора, когда дело доходило до самолечения, Ката была совершенно беспомощна. — Пожалуй, мне придется объяснить вам, что сейчас произошло, и попросить у вас прощения, - сказал граф. Вовсе он не раскаивается, с горечью поняла Ката, — он лишь пытается заставить ее думать, будто сожалеет, чтобы сорвать с языка слова прощения и положить их отношения на прежнюю полку, как надоевшую книжку. Только она уже не сможет вернуться к исходной точке — граф затронул что-то, к чему не следовало прикасаться. — Не утруждайте себя, милорд. Вы меня не обидели. Я не прошу объяснений. Граф удивленно приподнял брови. — Прежде я не замечал в вас гордыни, — с легкой укоризной в голосе заметил он. Ката сложила руки на груди, чтобы граф не увидел, как сжались ее кулаки. Что же он замечал в ней прежде? Раболепие? Услужливость? Видел ли он прежде в ней человека или лишь средство, которое может облегчить ему жизнь? — Простите, милорд, — подозревая, что взгляд может ее выдать, она опустила голову. — Но я чувствую легкое недомогание и хотела бы пораньше лечь спать, если позволите… — Конечно, Ката, я не держу вас здесь против воли, вы можете идти. Но помните, этот разговор отложен, но не окончен — мы к нему еще вернемся. Он солгал, и Ката сразу это поняла — слишком уж хорошо его изучила. Если граф и вернется к этому разговору, то только с ее подачи, сам же сделает вид, что ничего не было и будет исподтишка за ней наблюдать. Но Ката ничем себя не выдаст: рот на замок, взгляд в пол — потому что поклялась уважать его секреты, потому что не может предать свои чувства, пренебрегая желаниями графа. Она всегда ставила его интересы впереди своих и также поступит и в этот раз. Чем лучше для него — тем лучше для нее. Пусть злоба и жалость к себе одержат победу в битве за ее покой, любовь к нему должна остаться чистой и незапятнанной хотя бы ради того, чтобы был смысл просыпаться по утрам. Хотя бы ради счастья, которое еще может к ней вернуться. Оставшись в одиночестве, граф опустился на скамейку у фонтана и по привычке упер трость в землю, положив подбородок на набалдашник в форме грифона. Он чувствовал, что где-то в глубине души был бы рад исповедаться Кате во всем, но не мог позволить ей узнать о ее предназначении. Когда он поцеловал ее, его сердце чуть было не начало биться. Если Ката поймет, какой сокрушительной властью она над ним обладает, если узнает о том, что лишь она помогает ему оставаться в мире живых, кто может поручиться, что она не воспользуется своим знанием? Конечно, Колдблад давно знал ее и доверял ей — она любила его в конце концов! — но он так сроднился с чувством превосходства, что теперь перспектива попасть в зависимость к этой девчонке пугала его и раздражала своей нелепостью. Его враг был смешон, но непобедим. Выпрямившись, граф вытянул вперед руку и повернул ее ладонью вверх. В дюйме от его ладони появилась нежно-голубая сфера размером с теннисный мяч. Где-то внутри нее трепетал крошечный огонек. Граф придирчиво разглядел его со всех сторон. — Неплохо, мистер Динки. Для насильника и пьяницы совсем неплохо. Ненадолго это сбережет мальчику жизнь. Когда он поднялся на ноги, то был уже в комнате Себастьяна. Свернувшись калачиком, мальчик громко сопел: он был простужен. Край сбившегося одеяла свисал до пола. Осторожно ступая между разбросанных игрушек, граф подошел к кровати. Будто почуяв его присутствие, Себастьян беспокойно заворочался, простонав сквозь сон что-то невнятное. — Ш-ш-ш, — граф коснулся рукой сначала его лба, потом — груди. На короткое мгновение тело мальчика озарилось голубоватым сиянием. Успокоившись, Себастьян сладко причмокнул во сне. — Завтра утром ты проснешься совсем здоровым. А скоро, обещаю, я найду способ все исправить. Колдблад наклонился, чтобы поправить одеяло, как внезапно замер над кроватью, сраженный странной мыслью. Мыслью, показавшейся ему абсурдной, нелепой, которую он немедленно бы отмел, приди она ему в дневное время суток, но сейчас эта мысль незамедлительно отозвалась желанием действия, и если бы он ее теперь отпустил, то ушел бы с чувством незавершенности. Склонившись над постелью ребенка, граф коснулся губами его лба. И тотчас же его мертвое сердце отозвалось такой болью, так закололо, что побледнев и схватившись за грудь, Колдблад в ужасе отшатнулся. Выходит, он и в самом деле привязался к этому мальчику? Второй раз за сегодня его сердце чуть не ожило и не начало биться. Это было недопустимо. Этого граф позволить не мог.