Две девицы на лугу

One million backs against the wall, now do we walk or run? One thousand backs against the wall, now do we walk or run? One hundred backs against the wall, now do we walk or run? It's just your back against the wall, now do you walk or run? Remember when you were a kid, those days are all but gone. But if we don't do this, nobody else will. Nobody else will. Turin Brakes ‘Sea Change’ — Человеческий фактор обесценивается. Скоро мы станем просто придатками к технике, если уже не стали. Черт, возможно, скоро наша техника обретет разум и поубивает нас всех. Как произошло с гетами, и с этими, в ведрах. Я думаю об этом каждое утро, когда передаю смену, честно, иногда пугаюсь, доживу ли до рассвета, а вдруг защитные системы сработают против меня… Это тяжело, ты не представляешь, до какой степени это меня жрёт. Эдна Брайант тяжело вздохнула, помотала головой и снова открыла рот, чтобы продолжить монолог, но нависавшая над ней официантка качнула крепко зажатой в руке бадьёй с остывающим черным кофе и перебила: — Я всего лишь спросила, как работа. — Работа? А, работа нормально, Стэйси. Спасибо. — Еще кофе? — Давай. Эдна трапезничала в этой круглосуточной забегаловке почти каждый вечер и знала всех официанток по именам, а они знали ее — некрасивая тощая женщина за сорок, с короткой мальчишеской стрижкой, с вечными кругами под глазами, заветренной нижней губой и печальным взглядом; она всегда приходила одна, в рабочей форме и с неизменным электрошокером на поясе. Ретро-табло над стойкой мигнуло и изменило сообщение с «Особое блюдо — рыбные тако» на «Особое блюдо — кассероль из индейки». Это означало, что уже половина девятого, и скоро на работу. В выходные Эдна съедала размороженный в печке готовый обед, сидя перед телевизором. Иногда от этого, да и вообще от всего на свете, становилось так тошно, что она надевала форму и приходила сюда, делая вид, что она вовсе не выходная сегодня. Лишь бы не торчать в своей тесной квартире в Квинс. Лишь бы создать у себя иллюзию того, что она не одна на целом свете. Обычно Эдна выпивала чашек семь кофе за рабочую смену — одну-две тут, остальное — на работе. Кофе здесь был довольно паршивый, но крепкий и, кажется, не синтетический. Мясо, впрочем, они подавали искусственное — такому простенькому кафе по статусу положено, — но Эдна разницы не чувствовала. По правде говоря, она уже давно разучилась получать удовольствие от еды. Недели три назад… Или шесть? Или это было в прошлом году? В общем, не так давно в Нью-Йорк приезжала ее подруга по колледжу, пригласила в «Рависс», дорогой и ужасно претенциозный ресторан на Манхэттене, за свой счет. Заказала Эдне куропатку, спаржу и какой-то суп, похожий по виду на жидкое дерьмо… И эта еда показалась ей не лучше и не хуже того, что подавали в забегаловке у музея. Подруга всё лепетала о том, как рада видеть, и как сожалеет ее муж-миллионер, что не сумел приехать, и какой у них успешный фармацевтический бизнес в какой-то колонии, название которой Эдна не запомнила. Двадцать лет прошло с того момента, как они, обкурившись гашиша и от пуза нажравшись холодных спагетти с вельвитой, валялись на полу у двухъярусной койки накануне выпускного и мечтали о том, какой же замечательной будет жизнь, когда они наконец-то выберутся в Большой Мир. О том, что они всегда будут «астральными близнецами»… Двадцать лет превратили их в абсолютно чужих людей и не оставили ничего общего. Эдна задумалась над тем, больно ли ей от этого, и не нашла в себе сил, чтобы страдать еще и по этому поводу. Других поводов предостаточно. Одного — самого главного — хватает по самое горло. Она достала из кармана баночку таблеток, открыла ее с легким хлопком, всегда приносившим странное удовлетворение — одна из немногих вещей, которая еще что-то в ней задевала, — достала две капсулы антидепрессанта и проглотила их, громко запив остатками еле теплого кофе. — Пора на смену, — сказала она абсолютно равнодушной официантке, переливавшей кетчуп у стойки. — Пока-пока, — пробубнила Стэйси, даже не посмотрев в ее сторону. Капля кетчупа упала на пластиковую поверхность стойки, и официантка грязно выругалась. Ежедневный ужин-ритуал был завершен. Из музея, тонкой струйкой между колонн, выливались последние посетители; тихая процессия китайских туристов в одинаковых зеленых шапочках следовала за своим гидом, вещавшим для них что-то в портативный микрофон. У каждого в ухо был встроен микроскопический передатчик, а перед их глазами на холо-экранах расцветали репродукции картин, на которые времени не хватило. Все туристы изображали на лицах предельную сосредоточенность. Пара МЕХов под руководством инженера устанавливала баннеры для грядущей авангардистской выставки «Турианское искусство столетия». Эдна обогнула их и нырнула в музей через служебный вход. — Эй, как делишки, ты как обычно раньше положенного! Что, дома не сидится? «Руди, ты даже не представляешь, до какой степени…» Эдна промолчала. Он встал с кресла перед каскадом мониторов, потянулся и зевнул. — Прикинь, пару часов назад какого-то мальчишку стошнило перед «Коронованием Девы Марии». Я тоже терпеть не могу Рубенса, но не до такой же степени! Руди гоготнул над своей собственной шуткой. — Но это еще не всё. Выполз, короче, МЕХ из стенки полы чистить, так парень и на него до кучи наблевал. Потом в этот зал никто, кроме китайцев, минут пятнадцать не заходил. А этим как будто на все плевать. Роботы, честное слово. Эдна оглядела панель управления, синхронизировала омни-инструмент с системами. — Ты опять не в духе? Слушай, у меня смена только через восемь минут заканчивается, но давай я… — Да. Езжай домой, Руди. К жене и сыну. К семейному ужину и теплому радиатору, к увлекательным новостям с Цитадели. — Ладно. Пока. Он ушел, оставив за собой запах пота и служебной столовой. Эдна включила кофе-машину и опустилась в нагретое кресло перед мониторами. Музей закрывался. Последних случайных посетителей выводили, как обычно, силком. Нормальному человеку это дало бы, наверное, надежду: вот, мол, посмотрите, миром правит философия потребления, а люди все равно еще ценят искусство. Но Эдне было все равно. Оглядев мониторы, она скучающим взглядом отметила мужчину в потрепанном старомодном костюме — он горько рыдал, стоя перед «Большой Ню» Модильяни. Ничего такого особенного. Каждый день обязательно кто-то плакал, валился в обморок, устраивал экзальтированные шоу — от души или напоказ. Гид приобняла мужчину за плечи и попыталась подтолкнуть к входу, но он смахнул ее ладонь, вознес руки к небу и что-то закричал. Эдна приблизила изображение и включила звук. — Вы не понимаете! – едва не срываясь на визг, орал он, тыкая пальцами в направлении смуглой обнаженной красавицы на картине. — Они всё уничтожат! Всё! Нашу историю, наше искусство, наши души! Господи, вы должны что-то сделать! Хоть что-нибудь, пожалуйста! Очередной лунатик… Уж сколько Эдна их повидала. Не слишком редкий случай: то и дело приходят какие-то полоумные идиоты и во всеуслышание начинают заявлять, что, дескать, корейская разведка, русские спецслужбы или какой-то свихнувшийся СПЕКТР вот-вот приедут сюда, чтобы покуситься на святыни, и святыни надо немедленно спасать. Спасать они обычно предлагали, закопав в землю. Некоторые настаивали на том, что надо сжечь. На прошлой неделе арестовали шизофреника, который пытался в египетском зале облить зеленой краской статую Хатшепсут, чтобы «замаскировать ее от захватчиков». Стена зала экспрессионистов двадцатого века раздвинулась аккурат между «Портретом Хуана Гриса» и «Портретом Жанны Эбютерн», а дальше началась столь знакомая Эдне процедура: два МЕХа, вооруженных парализующими дротиками, вежливые предупреждения механизированным голосом… Мужчину мирно вывели. Он не сопротивлялся, но продолжал плакать. Эдна рутинно прочесала все залы за десять минут, затем музей покинул последний работник, и автоматически врубились охранные системы. Она осталась одна, если не считать трех котов, что жили в подвалах запасников и носили имена Сержант Пушистая Шинель, Анджей Пыф и Леди Мяу, под которыми и значились в реестре Метрополитен-музея как «постоянные работники на неконтрактной основе». Еще одна древняя традиция, еще один пережиток дней давно минувших. Еще один реликт, вроде нее, Эдны Брайант, и ее сменщицы Эйприл, ночных смотрителей музея. Мышей в подвалах давно не осталось, как не осталось потребности в живых людях для его охраны: все делали автоматизированные системы защиты. И оберегали музей от вторжения, и убивали мышей. Эдна работала в музее уже восемь лет. То была единственная разновидность одиночества, которую она могла переносить. Ее врач считал, что, находясь ночами среди произведений искусства тысячелетней давности, Эдна подсознательно чувствует, насколько ничтожны ее собственные проблемы в свете напластования веков истории человечества, и успокаивается. Сама Эдна даже не пыталась об этом задумываться. Она бы и к психотерапевту ходить не стала по доброй воле, но суд обязал — после нападения на бывшего сотрудника «Конатикс Индастриз». Юная адвокатша (только из университета), бесплатно предоставленная государством, оказалась талантливой девчонкой и отмазала Эдну даже от штрафов и оплаты медицинских расходов этого проклятого ублюдка. Однако от принудительных сеансов отмазать не сумела. Не особенно важно, в самом деле, каковы причины — Эдна держалась за свою работу и не променяла бы ее ни на что другое, пусть бы ей прямо завтра предложили работать на Гавайях или в какой-нибудь райской цветущей колонии… Она принялась выполнять свой еженощный ритуал: провела сканирование и диагностику систем защиты (не нужно, они диагностируют себя сами), дважды перепроверила искусственную атмосферу в запасниках (нет необходимости, подвальный микроклимат выдержит даже удар атомной бомбы), убедилась в исправности кормушек и туалетов для котов (а вот это не помешает), а затем вяло просмотрела все мониторы. Город, наверное, гудел, гремел, трезвонил и переливался огнями рекламы, но внутри музея стоял полумрак и благостная тишина. Ночью в эти залы не сможет проникнуть незамеченным даже насекомое. А если каким-то чудом и проберется, об этом моментально узнают, наверное, все полицейские города. Отвернувшись от экранов и отхлебнув кофе, Эдна тронула пальцем висок, открыла сайт новостей и пробежалась глазами по заголовкам. «Церемония торжественного зажигания Рождественской елки на Таймс-сквер назначена на…» «Совет Цитадели в полном составе будет присутствовать на открытии мемориала в колонии Эли…» «Батарианская Гегемония всё еще требует выдать им коммандера Шепард и угрожает террористическими…» «Руководство Альянса отказывается давать комментарии по поводу отсутствия связи со спутником На…» «Открытие уникальной выставки в Метрополитен-музее состоится послезавтра, заявлена цена входного биле...» «По факту массовой драки сторонников и противников партии «Терра Фирма» заведено угол...» Наткнувшись на слово «биотик», Эдна поморщилась и закрыла сайт. Ничего интересного. Никаких массовых катастроф, никаких ярких событий, выборы только через полтора года, выборы мэра — вообще через два с половиной, для кинопремьер и театральных фестивалей — не сезон. А даже если б и сезон, вряд ли Эдну это бы как-то тронуло. Она погрузилась в изучение скучной электронной брошюры о грядущей выставке, долго рассматривала экспонаты на иллюстрациях: то, как турианцы воспринимали понятие «искусство», явно расходилось не только с ее личным восприятием, но и в принципе со здравым смыслом. Бесконечные прямые линии, никакой фантазии, никакой игры воображения. Спаяли две рельсы, назвали скульптурой. Ну, действительно, откуда же им взять время, чтобы всерьез заниматься «ерундой»… Они ведь слишком заняты строительством идеального, полностью милитаризованного общества. Тем не менее, на выставку наверняка нагрянет народ со всей планеты, да и не только. Критики будут нахваливать, сосредоточенно искать глубокий смысл. В конце концов, на Земле такое событие случалось впервые, и, судя по всему, дипломатам пришлось не один год ломать копья, чтобы добиться его осуществления… После этого Эдна уселась смотреть полицейский сериал. Двое напарников из СБЦ — пожилой и молодой — боролись с преступниками и бюрократией на Цитадели. Каждый эпизод был отдельной детективной историей; традиционной общей сюжетной арки, тянущейся через весь сериал, не было, и Эдне это очень нравилось. Ночь прошла без каких-либо происшествий, как и тысячи ночей до нее. Эйприл позвонила ей в шесть утра, когда Эдна задремала в кресле. Ее сменщица ревела в три ручья, по щекам — размазанная тушь, волосы всклокочены… — Слушай… — начала Эйприл, всхлипнув. — Да не надо, — поморщилась Эдна. — Тебя подменить вечером, да? Заплаканная дева несколько раз судорожно кивнула, сказала «Спасибо, спасибо, ты всегда меня выручаешь!», потом зашлась в рыданиях и отключила связь. У Эйприл были какие-то ужасно запутанные отношения с мужем. То он уходил, то приходил, то только собирался уходить, и этим вытряхивал ей все нервы. Эдна в который раз покачала головой над столь знакомой сценой и задалась вопросом, чего ж в таком случае не бросить этого козла и на кой черт позволять мужчине так издеваться над собой, что ты не можешь даже работать. Потом она вспомнила то, что с ней самой произошло десять лет назад, и решила не осуждать Эйприл. Такой внутренний диалог происходил у нее в голове с незначительными вариациями каждый раз, когда Эйприл, рыдая, просила ее подменить. Она никогда не отказывала. Лишняя смена на работе — меньше времени дома. Когда всходило солнце и первые лучи света проникали сквозь гигантские (пуленепробиваемые, ракетонепробиваемые, идиотонепробиваемые) окна фойе музея, Эдна любила включать маленького летающего МЕХа-наблюдателя, подключаться к нему через гарнитуру для глаз и «порхать» по залам музея. Больше всего ей нравились залы импрессионистов. В этих картинах не было ничего лишнего: ни излишней помпезности, ни излишнего реализма, ни излишней серьезности или глубинного смысла. Яркие краски, мягкие мазки, плавная и давно забытая красота ласкового течения благополучной жизни. Глядя на букет пушистых хризантем на картине Ренуара, Эдна вдруг подумала о том, как давно она не видела живых цветов. По правде говоря, живые хризантемы она не видела вообще никогда… Единственная картина, которой она всегда старательно избегала, был «Портрет Маргариты-Терезы Берар». Слишком сильно черты изображенного на ней ребенка напоминали ей того, воспоминания о ком причиняли слишком много боли. Хотя, быть может, если бы она как следует присмотрелась, то не нашла бы никакого объективного сходства; но Эдна не присматривалась. В восемь утра по залам расползлись почти бесшумные МЕХи-уборщики, полчаса они надраивали и полировали каждый уголок, всасывали каждую пылинку. А в девять Эдна сдала смену и отправилась домой. Машину она оставила в гигантском многоярусном гараже в паре кварталов отсюда, как и всегда: по утрам ей нравилось немного пройтись пешком, после завтрака в той же самой круглосуточной забегаловке. Она думала в моменты прогулки то же, что и всегда: как жаль, что про Нью-Йорк больше нельзя сказать, что «город просыпается». Он не спал ни минуты. В детстве от прабабушки она слышала о том, что когда-то в Нью-Йорке — даже на Манхеттене — имелись «темные аллеи» и «укромные местечки», но сейчас ей было очень трудно в это поверить. Дома Эдна включила телевизор и свет в комнате, на кухне и коридоре, помылась с открытой дверью и легла спать, забыв выключить телевизор. Засыпая, она слышала, как диктор бубнит о разгоне каких-то беспорядков в Вашингтоне; а может, ей просто показалось… На подходе к музею вечером того же дня Эдна издалека увидела толпы народа и подумала, что это очередь желающих приобрести билеты на турианскую выставку. Странные люди: в новостях же говорили, что продажа билетов будет по факту, без возможности предзаказа. Однако, подойдя ближе, она поняла, что ошибалась. У ступеней Метрополитен-музея сгрудилась шумная и плотная демонстрация — с плакатами, транспарантами, портативными громкоговорителями. Большинство участников митинга выглядели так, будто они почти не вылезают из-за домашних компьютеров. И пахли так, как будто душ — чуждое человечеству изобретение. Эдна без труда узнала мужчину, рыдавшего вчера перед нагой смуглянкой Модильяни. Он стоял на возвышении (кажется, то была коробка), потрясал кулаком и орал о спасении достояния человечества. Любопытно, а ведь в первый момент она решила, что это какие-нибудь ультраправые вроде «Терра Фирма» и что собрались они, дабы выразить протест против богомерзкого турианского искусства. Справедливости ради, таких разговоров в последнее время велось много: мол, разве в Ереване в середине двадцатого века устраивали экспозиции турецких ковров?! Разве же в Тель-Авиве проводились выставки картин Адольфа фон Менцеля?! Позор, позор и стыд! И так далее. Однако собравшимся явно было наплевать на политику и дипломатию. Это интриговало. Эдна подобралась поближе, открыла рот, чтобы задать вопрос, но ей тут же сунули в руки листовку. Какой-то парень с рыжими дредами, посчитав, что она хочет присоединиться к демонстрантам, попытался впихнуть ей еще и плакат на длинной пластиковой палке, но она отмахнулась, сделала пару шагов назад и опустила взгляд на листовку. «АПОКАЛИПСИС УЖЕ ЗАВТРА», — гласил заголовок. Эдна закатила глаза, скомкала бумажку и на полном автомате сунула ее в карман. Прекрасно, сумасшедшие пророки уже в толпы сбиваются и сюда приползают. Где же полиция, когда она так нужна?.. Полицейские шаттлы спикировали на улицу спустя пару минут; Эдна аккуратно обогнула толпу, поднялась по лестнице и отошла в сторонку, чтобы не попасть под горячую руку, если начнутся аресты. Блюстители закона, впрочем, силу применять явно не собирались: они тут же начали вещать в свой собственный громкоговоритель (гораздо более звучный), что, дескать, убедительно просят собравшихся разойтись или, в крайнем случае, перебраться в менее забитое туристами место. Туристы — в основном, опять же, китайские — тоже присутствовали. Они стояли чуть поодаль и деловито снимали толпу на свои омни-инструменты. Полицейские, для протокола поорав еще с полминуты, наконец-то устали предупреждать и запустили МЕХов, чтобы оттеснить толпу от здания музея. Эдна не сразу поняла, что происходит, только услышала дребезжащий грохот: металл по металлу. — Бей их! Агенты врага! — завопил кто-то из толпы; остальные поддержали ярыми и неразборчивыми возгласами. Трое мужчин повалили одного из МЕХов и начали пинать его ногами. Двое получили дротиками в грудь и тут же свалились, парализованные; третий оказался самым изворотливым и через пару секунд добил робота прицельным ударом какой-то металлической палки, потом молниеносно отскочил от полетевших во все стороны искр, споткнулся и упал на спину. Откуда взялась палка?.. Что вообще такое? Через несколько мгновений мирная демонстрация превратилась в отвратительный бардак. Люди били МЕХов чем попало (Эдне даже померещилась бейсбольная бита), МЕХи плевались дротиками, полицейские в панике потекли из шаттлов, врубая щиты и выкрикивая «последние предупреждения»… Эдна боком переместилась поближе к основанию ближайшей колонны, в два могучих прыжка преодолела пространство, отделявшее от парадного входа в музей, и благополучно сумела заскочить в него как раз перед тем, как Руди запер дверь. — Слава яйцам, — сказал он по внутренней рации. — Я все ждал, когда ты очухаешься. Уже собирался оставить тебя там. В фойе сгрудились вечерние посетители. Гиды громко просили всех сохранять спокойствие. Потасовка на улице продолжалась, однако МЕХи и полицейские уверенно теснили толпу. Только самые стойкие продолжали сопротивляться. — Руди, что это за дерьмо? — Ой, это, видимо, «Солдаты Армагеддона». Сегодня в новостях только про них и говорили. — Солдаты Армагеддона?! Бог ты мой, никогда не слышала более пафосного названия. Это что, секта какая-то? — Типа того, — отозвался Руди со смешком. — Прикинь, пытались захватить музей Ринглингов. Там человек двадцать арестовали. Эдна прижалась лицом к стеклу и принялась не без удовольствия наблюдать за тем, как бабушка-одуванчик ростом не выше полутора метров бойко отбивается от двух полицейских рукой, оторванной от МЕХа, а полицейские, в свою очередь, явно сомневаются, что им делать со старушкой и как бы ее не обидеть. — Во дает! Бабуля, жги! — воскликнул Руди, давая знать, что как раз в этот момент следит за толпой с того же самого угла обзора, через «уличные» камеры, которые он обычно даже не включал. Бабуля, впрочем, зажигать прекратила: ее наконец-то повязали. Демонстрантов тащили за руки и за ноги, без разбора лупили, пихали в шаттлы, и буквально через пару минут полиция одержала уверенную победу. Оставшиеся сектанты, трусливо поджав хвосты, побежали прочь от музея. Посетители засуетились и начали налегать на дверь. — Выпустите нас, пожалуйста! — крикнул кто-то. — Пофоткать хотим! — Открывай, — скомандовала Эдна. Руди посопел несколько секунд, потом неожиданно отозвался: — Заело… — То есть как это — заело? В Метрополитен-музее никогда ничего не ломалось: всё до самого последнего замка работало исправно. Всегда. — Да вот так это. Что-то на команды не реагирует. А, всё. Вот. Двери автоматически распахнулись, посетители музея хлынули на улицу, на ходу дружно активируя омни-инструменты. Русские туристы принялись с энтузиазмом фотографировать друг друга на ступенях, рядом с дымящимися кучками запчастей. Над сценой абсурдного побоища кружили телекамеры. — Маразм какой-то, — заявила Эдна. Руди не ответил. Туристы правильно сделали, что так поторопились запечатлеть друг дружку, потому что к тому времени как Эдна прошла через сканеры и отперла дверь в охранное помещение, на улице уже успели прибраться. От творившегося здесь еще несколько минут назад безобразия не осталось и следа: даже камеры улетели. Руди, ссутулившись, сидел у главного компьютера и следил за строчками диагностики. — Никак не могу понять. Это что вообще сейчас было такое? — Ты про демонстрантов? Он обеспокоенно помотал головой. — Я про замки. Вот здесь какой-то перепад был, посмотри. Как будто кто-то лез в системы, причем изнутри лез. Секунды на три все двери заблокировало, даже в запасниках. — Ну ведь заблокировало же, а не открыло. Иди домой, я разберусь. — Окей! — как всегда охотно согласился он. Эдна продолжила возиться с диагностикой, вполуха слушая новости. Якобы эти самые «Солдаты Армагеддона» за последние часы, пока она спала, устроили восемь демонстраций, три из них — в Нью-Йорке. В Сарасоте они действительно пытались вломиться в музей (не особенно сильно охраняемый — какой идиот станет воровать экспонаты из Музея Цирка?!), но действовали совершенно не организованно и всё, что им удалось — это оторвать хобот от чучела слона, стоявшего на входе. Это объясняло тот факт, что нью-йоркская полиция приехала настолько быстро и привезла с собой три батареи МЕХов: они были готовы к повторению потасовки и к активным мерам для ее пресечения… Неудивительно, что новостные агентства так схватились за этот бред: наконец-то у них появилось что-то интересное для обсуждения. Тема террористки Шепард, уничтожившей ретранслятор и целую батарианскую систему (больная шизофреничка, конечно, но батарианцев не особенно жалко, честно говоря) всем наскучила, а больше ничего и не происходило. Диагностика отчетливо показала, что да, действительно, на несколько секунд произошла блокировка всех дверей, но никаких намеков на то, что кто-то пытался взломать систему, Эдна не нашла. Ошибки случаются, надо на всякий случай отправить запрос приходящему администратору… А Руди всегда был параноиком, что с него взять… Всё ждал, что при возможности героически остановит попытку ограбления. Забывая при этом, что Метрополитен-музей не пытались ограбить уже почти две сотни лет, и никакой возможности не представится. В экстранете про «Солдат Армагеддона» строили теории: откуда вдруг взялась секта, про которую никто раньше не слышал, чего им надо, и так далее. Теории делились на идиотские и совершенно идиотские. Эдна бегло пробежалась по комментариями. Она несколько раз заметила слово «Жнецы», написанное именно так — с большой буквы. И якобы эти Жнецы хотят всех убить, а «Солдаты» собираются помешать им или хотя бы спасти произведения искусства от уничтожения. Потому что Жнецы всенепременнейше сравняют каждую художественную галерею с землей. Такие вот они противники искусства, эти Жнецы. Некто под ником ГаВ всячески поддерживал эти нелепицы, без конца дублируя один и тот же комментарий: «Люто плюсую! Жнецы РЕАЛЬНЫ!!!» Полный бред. Однако, подняв глаза от омни-инструмента, она поняла, что ощущает приятный душевный подъем: давно, очень давно ее ничего не волновало до такой степени. Немного подумав и решив, в результате, что заняться все равно нечем, она вернулась на форум и принялась с вялым интересом изучать посты про «Жнецов». Несколько раз даже засмеялась. Чтение безграмотных и оголтелых высказываний привело ее к гипотетическим размышлениям о том, что лично она решила бы первым делом спасать, если завтра случится Конец Света. Женщин и детей или все-таки произведения искусства? Наверное, ни то, ни другое. Ну и пусть Конец Света. Какая, черт подери, разница… Однако если бы ей пришлось выбирать, она бы тоже выбрала произведения искусства. В первую очередь — импрессионистов. Модильяни, наверное, в последнюю… От размышлений и глупого форума ее отвлек короткий писк. Такой звук издавала основная дверь запасника, когда ее открывали днем. Эдна даже не сразу поняла, что не так: к тому времени, когда она взглядом отыскала нужный монитор, дверь уже успела плавно закрыться, а Леди Мяу, неведомым образом вырвавшаяся из заточения, шествовала по коридору к пожарной лестнице, гордо задрав пушистый хвост. Стоит ей пройти еще два десятка метров, и сработает сигнализация… — Черт подери. Тупая кошка! Эдна вскочила и на пару секунд заметалась по комнате: она знала, что делать в таких случаях, но только в теории, потому что раньше не случалось ничего подобного. Она никогда не покидала охранное помещение по ночам, ведь выйти отсюда, когда активированы охранные системы, и не созвать всех полицейских города — это целое приключение. Так, соображай, глупая женщина, соображай быстрее. Отправить коды сюда и сюда. Отпереть дверь. Использовать еженощно меняющиеся коды для служебного лифта. Пройти сканер… И еще один сканер… И еще один. «Эдна Брайант, — сообщил ей механизированный женский голос ВИ спустя, кажется, целую вечность (и как это сигнализации еще не завопили на все лады? Неужели треклятое животное так медленно идет?). — Авторизация прошла успешно. Вы можете проследовать в цокольный этаж». Выдохнув, она бросилась вперед, прочь от сканера, и сумела схватить Леди Мяу чуть ли не за полметра от невидимой линии. Кошка сердито дернулась и попыталась укусить ее за палец. — Спокойно! — сказала Эдна и легонько щелкнула ее по уху. — Господи, и как тебе это удалось? Леди Мяу поерзала у нее на руках еще немного и успокоилась. — Сейчас отнесу тебя обратно и давай-ка, спи, — сказала Эдна. Слава Богу, ничего серьезного не успело случиться, слава Богу… Сработали сигнализации, причем сразу все. Выронив кошку, Эдна зажала уши. Ей показалось, что музей ходил ходуном. Строго говоря, это оглушительное завывание тоже являлось данью истории, как четвероногие мышеловы и двуногие ночные смотрители. Никто уже давно не использовал такие громкие сирены, в них не было никакой необходимости. Эдакий символ: весь окрестный народ должен был знать, что его достояние воруют и, при случае, если вдруг вся полиция исчезнет, забить грабителей палками… Леди Мяу металась по коридору, пронзительно вопя дуэтом с сигнализацией, а Эдна в панике пыталась сообразить, что делать. Вернуться на свой пост. Ну, разумеется. Забыв про кошку, она побежала обратно к лифту, стараясь не обращать внимания на то, что ноги подгибаются, сердце бешено стучит, а голову буквально разрывает на части от жуткого воя. Стены лифта слегка приглушили сирену, дав ушам Эдны немного отдохнуть, но наверняка, несмотря на звукоизоляцию, вой слышали все окрестные кварталы. Полицейские будут здесь через минуту, не больше... Придется объяснять им, что в системе был какой-то сбой, извиняться… Потом от начальства тоже прилетит люлей… Она запрыгнула в комнату охраны, бросилась к пульту управления, дрожащими пальцами отправила команду отключения… Восемь лет полного покоя, исправные системы, работающие, как часы; самая непыльная, мирная и спокойная работа в городе, и вдруг — это! Потом, судорожно выдохнув, Эдна вперила взгляд в мониторы, и ее посетила неожиданная мысль: а что, если действительно ограбление? Нет, невозможно, абсолютно исключено. Это же чертова крепость, сюда никто не сможет забраться, даже привидение. Такую мысль нельзя даже допускать, это абсурд за пределами всякого абсурда. Эдна запустила сканер, выдавший результат через пару секунд: все экспонаты на месте, посторонних лиц в музее нет… А кошка забилась в угол коридора перед входом в запасники и жалобно мяучет. Надо бы снова к ней сходить и вернуть на место — уже после того, как разберется с полицией, конечно. Все произошло буквально за пару минут, но Эдне показалось, что прошла целая вечность. Она приняла решение успокоиться: прикрыла глаза, сделала глубокий вдох через нос, выдохнула через рот, как учил ее психотерапевт. На третьем профилактическом вдохе-выдохе всё тот же женский голос музейной ВИ сообщил: «Внимание. Обнаружен несанкционированный доступ. Внимание. Обнаружен несанкционированный доступ. Внимание…» — Заткнись, заткнись, заткнись! — закричала ей в ответ Эдна и заколотила по голографическим клавишам так, как будто клавиатура была антикварной печатной машинкой. Мониторы дружно мигнули и вывели гигантское объединенное изображение: третий зал запасников и пустое место там, где раньше за стеклом висела только что отреставрированная, маленькая, непопулярная, вычурная и малоизвестная картина Пьера Огюста Ренуара «На лугу». В этот же самый момент перед музеем приземлились полицейские шаттлы. Эдна рухнула в кресло и закрыла лицо руками... С 1872-го года, за все три века существования Метрополитен-музея, никто ничего не сумел из него украсть. Одна-единственная попытка ограбления египетского зала была не просто неудачной, а позорной: воров схватили еще до того, как они успели притронуться к витрине с экспонатом, и превратили их во всенародных изгоев. И надо же такому случиться, что полоса удач прервалась во время ее Эдны, смены. Что с ней теперь будет — страшно подумать. Службы новостей протрубят о ее идиотизме на всю планету, да что там — на всю Галактику! Ее будут обсуждать, осуждать, над ней будут смеяться. И это не говоря уже о том, что ее уволят, лишат последнего смысла в жизни… Она ожидала всего, чего угодно, готовилась застрелиться от позора, но к тому, что произошло в результате, оказалась не готова по причине столь присущей ей хронической наивности. Ее арестовали по подозрению в соучастии. И по дороге в участок, и на допросе, Эдна напрасно умоляла, объясняла, просила дать ей шанс доказать, что она не при чем, что это просто какое-то недоразумение. Офицеры остались безучастны к ее мольбам, запротоколировали ее показания с ясно читаемым на лицах скептицизмом и, как только она, проливая горькие слезы, поставила подпись под документом, заперли ее в полутемной одиночной камере. Несколько часов подряд Эдна сидела, раскачиваясь, на краешке койки и пыталась заглушить подступающую тошноту. Она чувствовала себя распоследним идиотом в целом мире, и, что самое страшное, на нее навалились те же ощущения, что и десять лет назад, ощущения, которые она изо всех сил пыталась забыть, прогнать, заглушить: абсолютная беспомощность и жуткое, всепоглощающее одиночество. Она не должна, не должна так легко сдаваться, не должна позволять этому ужасу снова ее настигнуть, ведь работа и музей — это последнее, что у нее осталось! Когда за дверью послышался шорох, Эдна вскочила, намереваясь до последнего бороться за себя и свою невиновность. Однако офицер оказался быстрее ее голосовых связок: — Эдна Брайант? За вас внесен залог. Идемте. Ее мозг будто парализовало. Она на полном автомате, молча и практически не моргая, выслушала полицейского, сообщившего ей о том, что все еще находится под подозрением, что ей будет сейчас же вживлен чип слежения, что ей нельзя покидать пределы города до полного выяснения обстоятельств, что каждые двенадцать часов надо отзваниваться в участок, поставить подпись здесь и здесь, и еще вот здесь... — Кто? — наконец спросила Эдна хриплым голосом, который показался ей чужим. Кто мог рисковать ради нее крупной суммой денег? У нее не осталось ни близких друзей, ни родственников. Никому не было до нее дела. Возможно, это какая-то ошибка? Возможно, полицейские просто издеваются над ней? — Залог кто внес? — полицейский сверился с каким-то файлом. — Некий Мист Эвери. Родственник? Имя было ей незнакомо. — Да, — сказала Эдна. — Дальний. — Если хотите знать, капитан считает, что вы непричастны… Разумеется. Иначе ее не отпустили бы под залог, несмотря на закон. Получив обратно свой омни-инструмент и кредитный чит (электрошокер остался, разумеется, в участке — наверное, как улика) Эдна на еле гнущихся ногах вышла на улицу. Плохо понимая, что делать дальше, вызвала такси и попросила ВИ-автопилот отвезти ее в ту самую забегаловку около музея, где каждый день ужинала и завтракала. Наверное, история уже попала в газеты. Дрожащей рукой Эдна загрузила на свой омни-инструмент утренние выпуски новостей и с горьким вздохом села за стол в пустующем кафе, готовясь прочесть что-нибудь уничижительное. — Там ничего нет и не будет, не переживайте. Она подняла глаза. Рядом стояла официантка – из новеньких, ее звали, вроде бы, Сааки. Или Сааса? Какое-то японское имя. Она работала тут всего лишь около месяца, по утрам, и Эдна помнила о ней только то, что она подливает кофе без спросу, всегда в чистую чашку. Кажется, это показалось Эдне милой заботой на прошлой неделе… В этот раз кофе у нее не было. Она сняла с себя фартук, метко бросила его в ресайклер и бесцеремонно села напротив Эдны. — Ты что делаешь? — возмущенно закричал ей менеджер из-за стойки. — Твоя смена только началась. — Прости, Барт, я увольняюсь. А, и можно мне омлет из белков, два тоста из памперникеля и нарезанные помидоры? И какао. Только все с соевым молоком, ладно? А Эдне… — она повернулась к последней, сидевшей без движения и пялившейся на незваную компаньонку глазами-блюдцами. — Эдна, вам как обычно? Два английских маффина с джемом, четыре ломтика бекона и яичницу из двух яиц, да? Да, Барт, ей как обычно! Менеджер покачал головой, но все же покорно пошел на кухню за заказом. — У вас на подбородке отпечаток помады, — вякнула Эдна ни с того ни с сего. — Это татуировка, — хихикнула девица. — Вам не нравится? — Не знаю… Выглядит странно. А что вы имели в виду про «ничего не будет»? — Вы открыли газету. Наверняка ждали, что там будут новости об ограблении музея. Но там ничего не будет. Ни сегодня, ни завтра… А через месяц самой газеты уже не будет. Или, в лучшем случае, через два. — То есть, как это? А кто вы вообще такая? А зачем… Барт с грохотом поставил перед ними чистые чашки и, наградив бывшую официантку еще одним испепеляющим взглядом, снова удалился. — Кто вы такая? — повторила Эдна, на этот раз сурово и с нажимом. — Скажем так. Я — очень оголтелая ценительница искусства. Которой пришлось работать в кафе, потому что ей нужен был образец ДНК, голоса и пара сотен кодов с омни-инструмента, чтобы составить алгоритм. Извините меня, Эдна. Я не думала, что вас арестуют. Вы ведь… довольно простая и нехитрая женщина. Ума не приложу, откуда у них взялись подозрения, что вы… — Ведь я могу вызвать полицию, — перебила ее Эдна полушепотом. — Что ж, вызывайте, если хотите, — пожала плечами девица. — Но тогда я убегу и не смогу с вами поговорить. А мне очень хотелось поговорить по-нормальному. И извиниться за арест. С минуту Эдна не знала, что сказать. Мыслей у нее было много, но ухватить какую-то за хвост и выразить вслух не получалось. Менеджер принес еду. Девица с хрустом откусила от тоста. Эдна на свою тарелку даже не посмотрела. — Почему именно Ренуар? — наконец спросила она. — И почему именно эта картина, ведь… — Она последняя. — В смысле? В кафе заглянула пара молодых людей — явно только что из ночного клуба; оба были увешаны синтетической омелой, на обоих красовались шапочки эльфов Санта Клауса с переливающимися диодами. Посетители уселись за дальний столик, громко скомандовали джукбоксу включить «Состояние Транса, выпуск восемь тысяч шестьсот пятьдесят третий» и принялись, хихикая, изучать меню. — Последний подлинник, — объявила девица, прожевав ломтик помидора. Она аккуратно и красиво ела и покачивала головой в такт музыке. — Строго говоря, один из последних. Остальные — копии. Это я, кстати, внесла за вас залог. Всегда пожалуйста. — Вас зовут Мист Эвери? — Что-то вроде того. Последние месяцы руководство музея по приказу правительства заменяло все картины на копии. Эдна вспомнила сектантов, форум лунатиков и то, насколько бредовые идеи приходят в голову обычным людям буквально из ниоткуда. — Мне очень хотелось добыть эту картину для друга. Я хотела успеть. Надеюсь, вы меня уже простили, — она улыбнулась и ловко умыкнула у Эдны с тарелки ломтик бекона: Эдна заметила только когда девица уже захрустела этим беконом. — Пожалуйста, поешьте. А то я не удержусь и украду весь ваш бекон, а мне надо следить за фигурой. — И откуда вы знаете, что это… копии? — не скрывая скептицизма (нет, ну надо ж было такое придумать!) вопросила Эдна. — Я много чего знаю. И про вас знаю. Где вы живете, во сколько встаете, какие каналы смотрите, на какие сайты заходите. «Что заказываю на завтрак…» — Знаю, что вы служили в армии. И о том, что у вас был сын. Что он… После имплантации Л2… Эдна, мне очень жаль. Честно. Я очень хорошо вас понимаю. И понимаю, почему вы напали на того сотрудника «Конатикс»… — Ничего вы не понимаете, — процедила Эдна срывающимся голосом. — Я тоже потеряла близкого человека. Но вы… вы же совсем отчаялись после этого. И я хотела извиниться в первую очередь за то, что я невольно лишила вас последнего оплота. Все должно было пойти иначе. Сигнализация не должна была сработать. Вас не должны были арестовать. А максимум, который могли заключить полицейские по логам — это то, что вы каждую ночь последние две недели спускались в запасники погладить котов. — Каждую ночь? — Ну да. Я каждую ночь работала. — Работали… Воровали?! — Спасала, — покачала головой девица. — Знаете, что они сделают с подлинниками? Они их перевезут в громадный бункер в Алабаме. Это кажется мне ужасно печальным, лишает меня надежды… Я так и представляю себе, как много тысяч лет спустя какая-нибудь новая цивилизация среди выжженной пустыни, которой наша планета очень скоро станет, выкопает этот бункер и найдет там только пыль. В общем… я хотела предложить вам новую работу. — Воровать?! — гнула свою линию Эдна. Девица улыбнулась ей. — Вот что ж вы заладили. Воровать-воровать. Не люблю это слово. Воруют ради наживы. Я делаю то, что делаю, из любви к тому, что делаю! — с этими словами она торжественно отпила какао — эдакий «глоток победителя». — У меня есть челнок с грузом на борту. Его нужно доставить на Цитадель. «Контрабанда!» — подумала Эдна. — Вы такой пилотировали, когда служили. Он старый и медленный. Еще есть время, вы даже успеете сделать два захода. И чип я вытащу... Так, по крайней мере, вы останетесь с картинами, понимаете? Ведь вы их так любите. «Потому что они мне «как дети»... Эдна открыла рот, чтобы высказать все, что она думает о ворах, контрабандистах и прочих богомерзких личностях. — Стоп, — остановила ее девица. — Я перешлю вам кое-что… Прочтите сегодня, сейчас, когда вернетесь домой. Она провела кредитным читом по кассовому аппарату, расплачиваясь за оба завтрака. — Я позвоню вам вечером. Эдна шла до гаража в состоянии дереализации, на автомате. В таком же состоянии доехала до дома, впервые за долгое время включив автопилот. «Вы уверены?» — спросила ее ВИ, когда она отдала команду. Как будто с удивлением. Дома открыла документ и принялась читать. Ее новую знакомую звали Касуми Гото. Ее разыскивали в паре десятков систем за ограбления банков, казино и частных лиц, за кражу произведений искусства. Она летала к центру Галактики вместе с экипажем легендарной «Нормандии» и вернулась живой. Она была одной из тех, кто уничтожил Коллекционеров — тех монстров, что похищали людей из колоний. Она видела Жнецов. Она утверждала, что Жнецы — не безумные слухи. И что Шепард — не чокнутая. И что уничтожить систему батарианцев было единственным выходом, дабы Жнецов немного задержать. Она отмечала, что это секретная информация, но теперь, когда на носу Конец Света, все секреты утрачивают смысл. И что незачем что-либо скрывать, особенно от людей, которые нравятся и которым хочешь помочь. Таких, как Эдна. Она приложила схемы, фотографии, видео, свидетельства очевидцев. Иден Прайм, Цитадель, бесчисленные периферийные миры… Эдна выключила омни-инструмент, подошла к окну и впервые за долгое время подняла жалюзи. Поток машин несся мимо многоэтажного дома, абсолютно бесшумный за непроницаемым стеклом. Эдна пододвинула себе стул. До вечера она сидела у окна и представляла себе разные сценарии развития событий. Она думала о сыне, о муже, с которым развелась, не протянув и месяца после потери их мальчика… О колледже, об армии, о старых друзьях, о работе. Вернулась к тем самым гипотетическим размышлениям о том, что бы стала спасать, если вдруг Конец Света… К восьми она приняла решение. Касуми позвонила ей в половину девятого. — Простите, — сказала ей Эдна. — Я остаюсь. — Вы уверены? Если завтра Конец Света и она умрет, то мир ничего не потеряет. А она снова увидится с сыном. — Да. Уверена. Желаю вам… удачи. Чем бы вы там не занимались. — Послушайте, — Касуми немного помолчала, будто бы подбирая слова. — Вы… сдались, да? Вы уже совершенно сдались? Эдна невольно усмехнулась. — Да получается, что так. — Хорошо… Хорошо, я не буду вас больше беспокоить. Найду другого пилота. Эдна, мне очень жаль. — Не стоит. — Мне правда очень жаль, — упрямо повторила Касуми. — Тогда я, наверное… — Подождите… — Да, Эдна? Она помолчала мгновение. — Вы ведь еще будете возвращаться в музей? — Да. Буду. Сегодня. — Пожалуйста, — сказала Эдна, — если то, что вы говорите — правда… Касуми, выполните одну мою просьбу. — Конечно. Что за просьба? — Спасите котов. fin