Greatest Weakness

Это было безумное лето. Без преувеличений. Дни тихого спокойствия, когда Ребекка, словно котенок, ныряла под его руку и оставалась там часами, иногда шурша туристическими проспектами, сменялись ночами, полными горячего безумия, когда ее жадность переходила в какую-то испытующую вседозволенность - вроде той парижской тьмы, когда они встретили Надю. У Нади был привкус молочного шоколада, иногда слишком сладкий, но все же приятный, и Мэтту нравилось смотреть, с каким терпением Ребекка позволяет женским рукам ласкать себя, но с куда большим удовольствием он сам подменял руки Нади своими. И когда темноглазая брюнетка покинула их, он сожалел лишь о том, что она прихватила с собой кольцо Гилбертов. Мэтт видел, как иногда смотрит на него украдкой Ребекка. В этом взгляде было много эмоций, но одну он видел чаще других. Сожаление. Какой-то частью своего разума он сожалел тоже. Связь, построенная на уважении, тепле и удовольствии. Не любовь, но влюбленность. Он точно знал, что она часто думает о том, чтобы убить его. Влить своей крови и аккуратно и безжалостно свернуть шею. Ребекка во многом осталась маленькой девочкой, она жаждала внимания и поклонения, ждала похвалы, и его по-прежнему удивлял тот факт, что бессмертная Первородная ищет одобрения смертного, не способного даже сдать экзамены как следует. Но она продолжала улыбаться ему, целовать в шею – у Донована сбивалось сердце, не сколько потому, что он знал, какие острые зубы скрываются за пухлыми розовыми губами, а потому, сколько чувства было в жесте. И она продолжала на него смотреть. Лето кончилось, и по всем законам жанра мимолетного летнего романа срок влюбленности должен был истечь, но даже сейчас, спустя три месяца после последнего горячего, по-ребекковски жадного поцелуя, Мэтт знает, как крепко обнимет Ребекку, едва выберется из сейфа.