Часть 1
29 января 2014 г., 22:22
Поезд стремительно рассекает пространство. Этот еле уловимый звук движения. О, он так знаком. Обычно на этом поезде нас с Питом отправляли на верную смерть. Но мы выжили там. Там, на этих Голодных Играх. Но сейчас другая ситуация. Этот поезд увозит нас обратно. Будто спасает. Мы возвращаемся в Капитолий. Но мне кажется, что всё же ненадолго. Они восстановят сломанную мною систему и ужесточат арену за мою опасную и смертельную для всех выходку. Они так просто не оставят нас с Питом в покое. Этого никогда не будет, и я это знаю. Жгучее и непонятное ощущение ломает меня изнутри, и я, скрючившись на сиденье в вагоне-ресторане, медленно закрываю глаза.
***
Просыпаюсь я уже на кровати. Но не… Я уже в Капитолии. Простынь прилипает к телу и становится ещё жарче. Тут как-то душно… Помахав немного рукой, я понимаю, что эта духота не отпустит. Хочу подняться, но сильная боль в животе не позволяет мне этого сделать, и я возвращаюсь в исходное положение. Дверь в мою комнату немного приоткрывается, и я вижу обеспокоенное, столь не узнаваемое мною лицо, моего ментора Хеймитча. — Китнисс, детка, ты проснулась, — заходит он в комнату, нервно теребя какие-то бумаги в руках. — Как ты себя чувствуешь? Что? Я не ослышалась? Хеймитч спрашивает, как я себя чувствую? Стоп, а что это в его глазах? Нет… Такого не может быть, но это — печаль и жалость. Нет! Нет… Жалость только для слабых. Я не такая. Я выиграла Голодные Игры. Ты не смеешься, Хеймитч. Жалость унижает. Да, это правда. Да, что с тобой, черта с два, происходит? И что со мной? — Душновато как-то, — выдавливаю я с терпением, чтобы не наорать на него сейчас же. — Ничего не болит? — ну всё, это уже последняя капля. — Что, черта с два, происходит? — кричу я, вскакивая на кровати. И боль меня не тревожит. — Ничего, дорогая, ничего, — говорит он, уставившись в бумаги. Я подскакиваю к нему и, схватив за шиворот рубашки, притягиваю к себе. — Хеймитч, это не ты. Что случилось? — шепчу я, заглядывая в его глаза. — Может, ты пьян? — уже предполагаю я, зная, что это не так, ведь всё видно по глазам. — Да, тебе это надо знать, — будто под гипнозом отвечает он. — Китнисс, сядь. — Это обязательно? — отпускаю я его и всё же опускаюсь, не дожидаясь ответа. — Не знаю, как тебе это сказать, — мямлит он. Что, это Хеймитч вообще? — Может лучше позвать Эффи… — Рассказывай уже, — злобно шипя и стиснув зубы, процедила я. — В общем, ты потеряла ребёнка… — что? Какого ещё ребёнка? — Ч…что? — заикаясь, переспрашиваю я. — Ты была беременна, Китнисс. Но, к сожалению, ты потеряла ребёнка после сильного удара током. Помнишь, как сломала систему? — Ещё как помню, — ухмыляюсь я. — Но… я была беременна? — черт, я же спала с Мелларком. Хренова секундная слабость перед ним. Так и знала, что это всё обернётся. Пит, ну зачем мы тогда?.. — Ты же спала с Мелларком, — говорит он, да нет, утверждает. — Я была беременна?! — прибываю я в шоке, еле сдерживая слёзы, понимая, что убила своего же ребёнка. — Китнисс, мы все сожалеем, — говорит Хеймитч и оставляет меня одну. Наедине с самой собой. Наедине со своими мыслями. Черт, Пит, зачем мы тогда поддались этому влечению?! А был всего лишь вечер. Мне опять снились кошмары, и ты, услышав, пришел. Зачем? Вот зачем? Справилась бы сама. Ведь получалось. Но нет. Всё же мне было приятно, что ты рядом. Но тот момент всё решил. Чёрт! Чёрт! Чёрт! И даже сейчас, когда я поддаюсь слабости, ты видишь это, подглядывая у двери. Думаешь, я не вижу. Нет, вижу. Но как же не хочется, чтобы все знали меня такой, со слабостью. Но уже знают. Весь Панем знает. И сейчас у меня единственный вопрос: зачем устанавливать камеры в спальнях? Идиоты? Я и не сомневалась. Солёная вода так и течёт по щекам. Не могу остановится. Просто нет сил. Подушка даже не помогает заглушить крики. И эти крики как бы становятся для Пита подсказкой, что он сейчас необходим. Почувствовал, видимо. Мелларк тихо заходит в комнату и садится на кровать. Я сильнее прижимаю подушку к лицу. Но Пит, приподнимает меня и укладывает к себе на колени, даже не пробуя освобить меня от подушки, которой я, буквально, хочу задушить себя. Он гладит мой живот, в котором была его частичка. О Боже, как же это противно. Противно чувствовать, как будто тебя твой ребёнок убивает изнутри. Вскоре совсем не остаётся сил плакать, и я опускаю руки вместе с подушкой. Сразу вижу его голубые глаза. Пит, прости! — Китнисс, успокойся, — да ты издеваешься! Как я могу успокоиться? Но я молчу, закрываю глаза и продолжаю плакать, но перед этим прижавшись к нему, скрываю своё лицо от камер. — Дорогая, мне тоже плохо, поверь, ведь это тоже мой ребёнок, — шепчет он мне на ухо, гладя шею и прикасаясь к ней своими губами. — Хочешь, мы его вернём? — шепчет он мне на ухо, обдавая его своим обжигающим дыханием. Я приподнимаю голову и смотрю на него. — Как? — еле выговариваю я. — В тебе будет частичка меня, если ты захочешь. Ты понимаешь меня? — то есть… Ну Мелларк… Я киваю. — Хочешь? — переспрашивает он, и я застываю, не зная, какую выбрать дорогу. О, какая же эта жизнь тяжелая и жестокая… Я киваю и пытаюсь выдавить из себя улыбку. Но плохо выходит, и я сдаюсь. — Я принесу тебе чего-нибудь, а вечером зайду. Ты должна немного успокоиться, — говорит он и встаёт, а я остаюсь на кровати. Мне надо успокоиться.***
Приняв душ, я закуталась в халат и вернулась обратно. Но только открыв дверь из ванной, я подпрыгиваю на месте. Пит уже тут. Свет приглушен. Пару свеч стоят. Букет разноцветных роз. Он же знает, не люблю я это всё капитолийское. О чёрт, Эффи! Пит встаёт с кровати, на которой сидел и подходит ко мне. Притягивая к себе за талию, он нежно обнимает. — Эффи… — шепчу я ему на ухо. Он лишь улыбается и тем самым заставляет меня улыбнуться. У меня выходит. За всё время я хоть раз улыбнулась. Мелларк творит со мной чудеса. — Капитолий, — шепчет он, я усмехаюсь. — Ты действительно этого хочешь? — спрашивает он. — Прошлое уже не вернуть. И мы должны двигаться дальше. Мы не вернём ребёнка, но можем родить нового, — отвечаю я. Он кивает и прижимается своими сухими губами к моим. Решив не медлить, мы сразу переместились на кровать. Я быстро, забыв обо всём, расстегнула пуговицы на его клетчатой рубашке, он в ответ быстро расправился с моим халатом. Но вдруг я вспомнила о камерах. — Пит, — оторвалась я от его сладких, как мёд губ. — Тут камеры. — А мне плевать, пусть смотрят и завидуют, — сказал он и продолжил покрывать поцелуями моё тело. Я согласилась мысленно с этим и потянулась к его джинсам. Скоро мы оба расправились со всей одеждой. Пит навис надо мной. Проводя руками по моему телу, он заставлял пожар внутри меня всё больше разгораться. Но вдруг он резко входит. Выгибаюсь навстречу и впиваюсь ногтями в плечи, за которые держалась. С каждым толчком мой разум улетает, с каждым его шепотом я отдаюсь ему. Я отдаюсь ему полностью. Хочу быть его. Принадлежать ему. Не думала, что хочу принадлежать доминанту. Но отчаянно понимаю — хочу. Казалось бы, ничего не должно быть в голове, но нет. Там… Гейл?! Вспоминаю его. И сейчас я понимаю лишь одно — нужно сделать выбор. Мысленно уже отмечаю. Теперь отдаюсь Мелларку без остатка. Он ускоряется. С моих губ всё чаще срывались еле слышные стоны. Его имя срывается с моих уст. Шепчу, что люблю. Он тоже. Чёрт, Мелларк, как же я тебя люблю! Всё же царапаю спину. Прости, родной, по-другому никак. Пик совсем близок, и сердце медленнее бьётся. Так сладко. Так пошло. И так хорошо. Мысли покидают головы окончательно. Только в такой ситуации. Только с нами. Последний толчок. Ощущение какого-то наполнения внутри. Шепчу: «Я люблю тебя, Пит!» Он в ответ: « Я люблю тебя, Китнисс!» и обессиленно опускается на мою грудь. Оба учащенно дышим, и даже прохладный воздух не помогает остыть. — Представь, как сейчас комментирует Цезарь, — произносит Мелларк, и я не могу удержаться от тихого смешка. Пит укрывает нас простынёй. Но сейчас, совсем в неподходящий момент, я смотрю на камеру в верхнем углу комнаты и шепчу, ведь всё будет услышано. Это видел весь Панем. Моя мать, возможно Прим, но точно это видел он — Гейл. И ради него я сейчас говорю. — Гейл Хоторн, я знаю, ты это видел, и я тебе отвечу, — тихо, но уверенно говорю, а точнее шепчу я. — Я сделала свой выбор, — и улыбаюсь, покручивая прядь белокурых волос Пита, лежащего на мне и тяжело дышащего. Я сделала выбор, и он не в твою пользу, Гейл!
