Heart-Shaped Box

Весна в этом году пришла слишком поздно. Весь март на улице царили холода, а с неба лился ледяной дождь, замуровывая рыхлые сугробы, ветки деревьев, машины и дома в свой плен. И только в апреле уставшая зима потихоньку начала отступать, отдавая бразды правления юной весне. В воздухе запахло талым снегом, сгнившими осенними листьями и влажной корой, мокрым асфальтом и невероятной тоской по чему-то родному и так давно потерянному. Когда-то я до безумия любил весну. Прекрасное и самое свободное время года. Природа освобождается от ледяного сонного плена и пробуждается от вечной темноты, радуясь первым теплым дням. Тогда я всегда уходил в лес, чтобы полюбоваться на торжество еще голых деревьев, вдохнуть, будоражащий сознание и оголяющий нервы, весенний воздух да и в конце концов просто уйти от надоевшего города. Помню, как в твою последнюю весну мы вместе гуляли в том лесочке. Погода была на редкость хорошая, солнце тепло освещало озябшую землю и дул немного прохладный, но свежий и ароматный ветерок. Забавно, ты тогда очень часто чертыхался, увязая резиновыми сапогами в грязи и, смеясь, ругал меня за такой безрассудный поступок, как идти через самую вязкую глину. Твой смех я вспоминаю очень часто. Он был не такой как у всех, он звенел и переливался, казалось, что у тебя плавно перекатывался мягкий шарик в горле, щекоча и заставляя тебя смеяться еще больше. На твои шуточные упреки я брал тебя за руку и вытаскивал из грязи. Правда, не всегда с сапогами... Ты еще больше сердился на меня, оставшись в одних носках. Многие могли бы подумать, что ты всегда такой ворчун и злишься на всех, но только мы, два твоих друга, все же знали, какой ты на самом деле, смешной, порой много пьющий, но всегда вежливый и самый милый человек, которого я когда-либо знал. Твои руки. Я любил твои, казалось, вечно холодные пальцы и забавную форму ладоней. Иногда, когда мы снова и снова теряли медиаторы, ты играл на старой монетке, найденной у телефона. Твои руки всегда так нежно и бережно брали потрепанную временем гитару и так ловко перебирали струны, что казалось, будто бы музыка сама льется из под твоих вечно холодных пальцев... Когда мы вышли на опушку леса, ты на несколько секунд замер в оцепенении: тебя поразил старый, расколотый на две части, дуб, уже давно погибший от страшной бури. Ты весело подбежал к нему и заглянул в темное и сырое дупло. Конечно же, на мои предостережения ты лишь рукой махнул, мол, Дэйв, прекрати, ты как заботливая мамаша, не дающая ребенку свободу! Тогда ты нашел там разоренное маленькое гнездо и взял его с собой, сказав, что будешь хранить там всякую мелочь, которая всегда теряется. Солнце светило так ярко, и мне чудилось, будто ты весь, от кончиков пальцев до пят, пропитан им. В твоих голубых глазах отражалось его тепло, а светлые длинные пряди волос—будто бы сами лучики. Твоя улыбка была гораздо ярче и гораздо светлей этого раскаленного шара, твоя улыбка была живой. После леса ты предложил мне сходить в наше облюбованное кафе, где пекли твои любимые блинчики с корицей. Вспоминая это, я всегда думаю о том, как забавно ты облизывал пальцы и довольно улыбался после сытного обеда. А та милая официантка, что всегда, будто бы ненароком касалась твоего плеча? Я помню и ее, хрупкую девушку, стыдливо отворачивавшуюся, когда ты смотрел на нее своими потрясающими глазами. Когда мы вышли оттуда, ты заметил маленького мокрого котенка, который безуспешно пытался поймать первую проснувшуюся муху. Ты взял его на руки, и хотел больше никогда не отпускать, ведь ты очень любил животных. Этому жалкому и замерзшему созданию ты даже простил порванный свитер и несколько царапин на руках. Я очень хорошо помню тот день, четвертое апреля. Ты тогда сказал мне, что хорошо бы прогуляться еще разок завтра, только уже на закате. Ты хотел посмотреть на готовящееся ко сну солнце, так бурно и красиво описываемое мной. И мне до безумной, режущей и разрывающей душу на части боли не хочется вспоминать заголовок желтой прессы пятого апреля тысяча девятьсот девяносто четвертого года: "Курт Дональд Кобейн. Вчера жив, а сегодня уже мертв!". Я старался забыть об этом дне, оставить лишь размытые воспоминания, нечеткие образы людей и какие-то слова... Я хотел лишь помнить то, что было до этого страшного дня, я хотел помнить лишь наше самое лучшее время... Вот уже двадцать лет я не радуюсь приходу весны. Она стала для меня простым временем года, чем-то вроде обыденного отдыха от холодов, ни чем более. И я снова и снова буду вспоминать тебя и, наверное, не прощу себе того, что не позвонил тебе тем вечером и не сказал о том, что теперь уже совершенно не важно, о том, что уже давным-давно потерялось в годах без тебя...