Весна в Париже

- Мне очень нравится, как вы пишете, просто надо добавить немного перцу, - сказал политический редактор мсье Бенуа. Тут у него на столе зазвонил телефон, он схватил трубку и рявкнул в неё: «Да? Нет! Я сказал – нет! До свидания!» - и опять с улыбкой повернулся к Анжольрасу. – Так вот, перцу. Я считаю… Телефон зазвонил опять, и мсье Бенуа снова рявкнул и принялся рычать на какого-то «осла», который «опять всё перепутал». Пропесочив должным образом осла, он швырнул трубку и продолжил: - Да, я считаю, немного перца и чёрного юмора не помешает – знаете, чтоб читателю понятней было, кого тут ненавидеть – ха-ха! Так вот, карикатуры и что-то вроде небольших комиксов к вашим статьям – как вы на это посмотрите? Понимаете… - он опять прервался, чтоб гневно заорать в телефон: «Почему ко мне с этими вопросами?? Звоните Люке!» - и продолжил: – Не все читают длинные статьи с аналитикой, а на картинку обязательно обратят внимание. Я пригласил художника, он на нас уже работал, имел большой успех… только вот где он, чёрт бы его побрал? Тут дверь его кабинета – старинная, снабжённая мощной пружиной – отворилась со звуком, похожим на вопль недовольной кошки, пропустила кудрявого молодого человека в чёрном пальто и невообразимом цветастом шарфе, и закрылась с таким мощным хлопком, что несколько листов слетело со стола редактора и спланировало на пол. - О! Вот и перец… в смысле, художник, - обрадовался редактор. - Познакомьтесь – мсье Грантер, мсье Анжольрас. Будете работать вместе. Анжольрас встал и протянул художнику руку: - Приятно познакомиться. Мсье Грантер выглядел так, как будто провёл бурную ночь и ещё не вполне оправился: опухшая небритая физиономия, тёмные круги под глазами, всклокоченные волосы. Он не сделал ответного движения и только смотрел на Анжольраса с видом растерянным и удивлённым. Повисла небольшая пауза; Анжольрас хотел уже убрать руку – может, у него принципы насчёт рукопожатия, а он уважал чужие принципы – но тут Грантер очнулся, порывисто схватил его руку обеими своими и крепко сжал. - Мне тоже, - сказал он хриплым голосом, глядя на Анжольраса во все глаза. – Ужасно приятно. Когда они, обговорив детали с редактором, вместе вышли на улицу, Грантер предложил: - Может, сходим куда-нибудь в честь знакомства? - Я не пью, - рассеянно ответил Анжольрас – он достал из кармана телефон и набирал сообщение, прикрывая дисплей рукой от яркого солнца. - Даже кофе? Или чай? А сок пьёшь? - Я занят, извини. Пришлёшь мне на почту рисунки, как появятся, хорошо? Ну, до встречи. - В другой раз тогда! – крикнул Грантер ему вслед, улыбаясь отчаянной сумасшедшей улыбкой. Анжольрас даже не оглянулся, не услышал, наверное – он уходил вниз по улице, и Грантер жадно, не отрываясь, смотрел ему вслед – стройная, светлая фигура, золотистые волосы сияют на солнце, голова поднята высоко, и он смотрит только вперёд… Его сильно толкнули, «стал посреди улицы!» - раздалось над ухом, и толстая женщина в розовом пальто протиснулась мимо него и закрыла обзор. Тогда только Грантер развернулся и медленно пошёл прочь, сунув руки в карманы. Он всегда терпеть не мог это время года, конец зимы, начало весны – замечал только мерзкую кашу из грязного растаявшего снега, хлюпающего, под ногами, брызжущего во все стороны, то, что отовсюду капает, везде сыро, грязно и влажно. А сейчас он замечал ещё, что лужи блестят на солнце, как зеркала, небо высокое и синее, как фарфор, на ветках темнеют и набухают почки, галдят молчавшие зимою птицы, а ветер пахнет свежестью и травой. Он знал, почему. Это всё из-за него – из-за Анжольраса. Он видел раньше это лицо, слышал этот ясный голос в смутных, неясных обрывках тяжёлых снов, которые приходили, если он напивался до беспамятства. … он сидит в каком-то кафе или кабаке, вокруг люди, одетые старомодно, как в каком-нибудь костюмированном фильме – фраки, стоячие воротнички, сюртуки, - под потолком плавают клубы дыма, горят свечи, душно, стоит шум, гогот, где-то щёлкают бильярдные шары, раздаётся женский смех… И вдруг всё это перекрывает голос – чистый, звонкий, полный ярости, но не против них – против всей несправедливости в мире. Всё затихает, Грантер поднимает голову и смотрит, смотрит – на него, прекрасного и яростного, как божество, и ему одновременно и плохо, и так хорошо, как никогда, сердце как будто распухало до невероятных размеров и рвалось из груди… Когда он просыпался, реальная жизнь казалась ему ещё отвратительней. В ней не было того луча света, того идеала, который был во сне и ради которого, он знал, стоит жить. В реальной жизни ему не на что было опереться, и он медленно погружался в болото – пил, связывался с тёмными личностями, о которых в трезвом виде не мог думать без отвращения, шатался по ночным клубам и барам, играл то в автоматах, то в казино, проигрывал все деньги, голодал иногда по целым дням, чтоб сохранить деньги на очередную гулянку, а работал либо тогда, когда работа приходила к нему сама, либо тогда, когда перспектива оказаться без крыши над головой вставала перед ним во всей своей неприглядной наготе. Сегодня, когда он увидел Анжольраса в кабинете редактора, в него как будто ударила молния, в голове сначала помутнело совсем, а потом прояснилось, как никогда – кажется, даже алкогольные пары выветрились. Совпадение, или же это действительно был тот же человек, которого он видел во сне? Грантер не знал, но чувствовал себя, как утопающий, которому бросили спасательный круг. Но теперь ещё надо не потерять его. Он знал каким-то глубоким, тёмным знанием, что теперь он либо получит опору, в которую можно будет вцепиться и подняться на ноги, либо – утонет ещё быстрей, как если бы утопающий получил спасательным кругом по голове. *** Они так часто ходили в кафе «Мюзен», что у них даже был там «свой» столик – в дальнем углу. Если они приходили в кафе, а столик был занят, то они делали всё, чтоб выжить с места наглых завоевателей. Способов у них было предостаточно. Например, они усаживались за соседний столик, и Жоли начинал громко рассказывать, как сегодня в университете вскрывали утопленника, Прувер подхватывал разговор про утопленников – открывал «Терезу Ракен» в своей электронной книжке и зачитывал вслух описание трупа Камилла, Баорель отпускал непристойные шуточки по поводу услышанного – и скоро захватчики зеленели и спешили пересесть в какой-нибудь более безопасный угол. А студенты, торжествуя, занимали «свой» столик. Они собирались безо всякой определённой цели, просто потому, что испытывали друг к другу горячую симпатию. Разговаривали, играли, спорили; временами пускались в совместную деятельность – Анжольрас то и дело вытаскивал остальных на политические митинги, Прувер – на волонтёрские акции. Комбефер пытался таскать друзей на лекции светил мировой науки, но с ним обычно ходили только Анжольрас, потому, что стремился к саморазвитию, и Жоли, потому, что Жоли везде с ним ходил. Сегодня разговор у них, как всегда, шатался от самых что ни на есть глупых вещей, вроде обсуждения того, заразна ли неудачливость Легля и передаётся ли половым путём, до философии и политики. Что касается политики, то Баорель поделился с ними радостью: он впервые в жизни прочитал статью Анжольраса. - А то они такие длинные, я даже не берусь обычно, - жизнерадостно признался он. - А в этот раз что тебя сподвигло? - Там картинка была смешная. Я подумал: если прочитаю статью и пойму, в чём дело, будет ещё смешней. А ты, оказывается, хорошо пишешь, Анжо! Я думал, занудно будет, а там ничего, даже интересно про этого Толомьеса – вот вроде когда по телевизору этих политиков слушаешь, никогда не видишь, сколько там противоречий, в их речах, а ты всё так здорово разобрал, что всё сразу видно. - А я, по-моему, знаю художника, - сказал Курфейрак. – Он вообще в сети довольно известный. Ну, как известный – все его картинки постят, правда, никто не в курсе, что это он рисовал. Видели мини-комикс, где человека машина сбила, а все на мобильники снимают вместо того, чтоб в «скорую» звонить? Это он рисовал. И где все собрались вокруг котёночка и его спасают, а рядом ребёнок от голода умирает – тоже он. И мини-серию про священника-педофила. - Серьёзно, что ли? – Баорель аж подпрыгнул на месте. – Анжо, так ты работаешь с чуваком, который придумал священника-педофила, и нам ничего не сказал? Анжольрас, который притащил в кафе нетбук и набирал новую статью, поднял голову и сухо ответил: - Во-первых, я не знал, что это именно тот человек. А во-вторых, не вижу большой заслуги в том, чтобы увеличивать количество грязи и ненависти в интернете. - Да ладно тебе! Слушай, а пригласи его к нам? Блин, да я всем потом буду рассказывать, что я с ним лично разговаривал! У меня отец этого священника распечатал и таскал потом на работу, у него там одна крыса есть, всё время стонет, как нравы развратились из-за того, что все сплошь атеисты, он ей показывал – она от злости чуть из трусов не выпрыгнула! – Баорель в восторге захохотал. – Пригласи, ну пожалуйста, я отцу расскажу… О, я с ним сфоткаюсь! Комбефер! – и Баорель ткнул Комбефера в бок. – Скажи ему, он тебя послушает! Комбефер вздохнул, поправил очки и тихим интеллигентным голосом сказал: - Анжольрас, будь так добр, пригласи этого занятного субъекта к нам. Я тоже не одобряю разжигание любого рода ненависти, но я боюсь, если ты этого не сделаешь, наш друг Баорель впадёт в депрессию. Думаю, депрессивный Баорель – явление в достаточной мере опасное, чтобы стараться избегать его всеми путями. Анжольрас посмотрел на него уничтожающе. Комбефер ответил безмятежным взглядом и мягкой улыбкой. Анжольрас закатил глаза, достал телефон и написал Грантеру сообщение: «Добрый вечер. Ты сейчас не занят? Если нет, то мои друзья – поклонники твоего творчества – очень хотели бы с тобою познакомиться. Мы в кафе «Музен» на площади Сен-Мишель, если вдруг ты захочешь прийти». Через пару минут пришёл ответ – смайлик. А ещё минут через пять в кафе появился Грантер собственной персоной. - Я тут рядом живу, - сказал он, подходя к их столику и глядя только на Анжольраса. Сегодня он выглядел лучше, чем в их первую встречу – уже не опухший и побритый, правда, такой же лохматый и с такими же кругами под глазами. – Привет. Анжольрас кивнул, не глядя на него, и продолжил печатать. Зато Баорель подскочил и принялся усаживать Грантера: - Вот, садись рядом со мной, я подвинусь, и Жоли подвинется, - это сопровождалось таким тычком в рёбра Жоли, что несчастный аж взвизгнул и для безопасности пересел Комбеферу на колени. – Будешь заказывать что-нибудь? Счас я официантку позову… Луизон! Луизоооон! Слушай, это ты придумал священника-педофила? Правда, что ли? Грантер ухмыльнулся: - Ну, я. Нравится? - Офигеть, чувак!! – заорал Баорель и хлопнул Грантера по колену. – Круто! Ты – супер! А что ещё ты рисовал? Грантер, у которого в силу особенностей образа жизни не было никаких электронных девайсов, кроме самого что ни на есть дешёвого телефона, попросил у Анжольраса нетбук, зашёл на свою страничку и стал показывать рисунки. Все его работы были по-своему интересны, и каждая – с идеей, но все были нарисованы очень зло. Если он изображал реальных людей – звёзд, например, или политиков – то либо в дурацких, не по-хорошему смешных ситуациях, либо в карикатурном виде – преувеличивал малейшие недостатки, так, что любое, даже самое красивое лицо, выглядело уродливым. Все скетчи и комиксы наглядно демонстрировали, что он думает о мире и людях в целом – он иллюстрировал самые гадкие аспекты человеческой натуры. Это были работы циника и мизантропа. Баорель, наименее чувствительный из всех, радостно смеялся и восхищался, но остальные примолкли. Всем показалось, что жизнь и окружающие люди стали чуточку хуже. - Почему ты не рисуешь ничего красивого и хорошего? – жалобно спросил Прувер. - Что вообще за вопрос! – возмутился Грантер. – Рисую то, что вижу и как вижу. По-моему, и без меня полно людей, которые рисуют котяток и цветочки. Прувер, который и сам рисовал котяток и цветочки, смутился, но всё-таки продолжил: - Никто же не говорит, что надо рисовать котят. Просто такое ощущение, что ты очень плохо думаешь о людях и о жизни. - А что хорошего о них можно думать? Каждый заботится только о том, чтобы повыше забраться, помягче сидеть и послаще жрать. Людям плевать на всё, кроме самих себя. Никогда нельзя быть уверенным, что твой ближний не вонзит тебе нож в спину. Посмотрите телевизор: мать судится с дочерью из-за денег, сын убивает отца из-за наследства, муж топит жену в ванной, чтобы жить с молодой любовницей. Как можно кому-то верить после этого? Там американские военные пытали иракских пленных, там – иракские военные пытают американских пленных. Там бомбят мирные деревни, там – воюют из-за того, что кто-то вздумал восхвалять бога не так, как принято. Посмотрите на политиков: они все продажны. На знаменитостей: они все бездарны. Что это за жизнь? Чего она вообще стоит? Посмотрите на людей в целом: человечество уродливо! А вы спрашиваете, почему я не рисую ничего хорошего! Да потому, что нет его, этого хорошего! – Грантер вначале всё время поглядывал на Анжольраса, но тот сидел молча, опустив голову. Так что он совсем разошёлся. Притихшие студенты слушали его молча; кое-кому казалось, что он – прав. Прувер думал, что Грантер рассуждает, как Кай, которому в сердце и в голову попали осколки зеркала тролля, и который поэтому видел в людях только уродливое. - Жизнь – бессмыслица! – восклицал Грантер. – Сколько нам ещё осталось? Вы думаете, что доживёте до семидесяти лет – а вас наутро сбивает машина, водитель скрывается, вы умираете, и никто за это не наказан. А если и наказан, то какая разница вам, раз вы мертвы? Какой смысл наказывать убийц, если убитых не вернуть? - Это рассуждения подростка, - сказал, наконец, Анжольрас. Грантер тут же замолк и уставился на него. – Грошовый подростковый цинизм и уверенность, что уж ты-то знаешь жизнь. Знаешь, почему так происходит? - Потому, что я старше тебя и действительно её знаю. - Нет, Грантер. Потому, что ты, как подросток, хочешь, чтобы всё было либо чёрным, либо белым. Либо хорошим, либо плохим. Ты хочешь, чтоб жизнь и люди были сплошь хорошими, без единого недостатка. А когда видишь недостатки – сразу разочаровываешься и ничего хорошего уже не видишь, только дурное. Но в жизни всё гораздо сложнее, тут нет деления на хорошее и плохое, и всё зависит от точки зрения. Прувер, которого ты так ловко срезал с котятами и цветочками, посвящает своё свободное время тому, чтобы помогать беженцам – совершенно бесплатно, заметь. И ты можешь смеяться над ним за пристрастие к розовому цвету, - на этом моменте Прувер покраснел и машинально одёрнул рукава своей розовой рубашки, - а можешь восхищаться им за то, что он делает для этих несчастных людей. Проблема не в мире, а в тебе. Ты максималист и идеалист. Я рекомендую тебе повзрослеть и перестать искать идеал – идеала нет. Есть обычные люди, с их недостатками и достоинствами, и есть жизнь – тоже не идеальная, но она, возможно, единственная, которая у тебя есть. Не думаю, что ты проживёшь её очень счастливо, если не научишься видеть в ней красоту и любовь. Он встал, забрал свой нетбук, закрыл его и сунул в сумку. Грантер сидел, ошеломлённый, и даже не пытался возразить. - До встречи, друзья, - сказал Анжольрас и пошёл к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Грантер вскочил, и, не попрощавшись, бросился за ним. За угловым столиком в кафе «Музен» некоторое время царила полная тишина, все только переглядывались и не знали, что сказать. Атмосферу разрядил Баорель, который жалобно сказал: - Ребят, а я забыл попросить у него сфоткаться с ним. Меня теперь отец съест. Виделся с ним – и не сфоткался. *** Грантер догнал его на углу площади и схватил за локоть: - Постой! Ты думаешь, я не умею видеть красивое? Пойдём со мной! Они остановились в куполе фонарного света; Анжольрас ясно видел, какими глазами смотрит на него Грантер – ему становилось неловко от этого взгляда, хотя вообще-то его трудно было смутить. - Куда пойдём и зачем? - Ко мне домой, я тебе кое-что покажу. Тут минут пять ходьбы, не больше. Пойдём… если тебе не наплевать, конечно, - закончил он, и в этот момент на его лице промелькнуло странное выражение – то ли злость, то ли отчаяние, то ли всё вместе. - Мне не наплевать, - медленно произнёс Анжольрас, с удивлением глядя на него, - но почему для тебя так важно моё мнение? То, что ему на самом деле было интересно, можно выразить следующим образом: «Почему тебя так колбасит?». Но Анжольрас таких выражений не использовал, поэтому ничего подобного спросить не мог. - Вот ты увидишь, - серьёзно ответил Грантер. – Пойдём. Он жил в одном из старых домов за площадью, под самой крышей – «в пентхаусе» - как говорила владелица квартиры. На самом деле это был чердак. Очень просторный и с огромным окном, но зато со скошенным потолком: у одной стены потолок был высотой метра четыре, а у противоположной нельзя было даже стоять в полный рост. Обстановку можно было назвать артистической или нищенской, в зависимости от того, с какой точки зрения смотреть – суровой или снисходительной. А вот захламлённой и грязной её можно было назвать с любой точки зрения. Проходя в комнату, Анжольрас отчётливо ощущал, как подошвы его ботинок липнут к полу. - Извини, - сказал Грантер, - не ждал гостей. То есть, тебя не ждал. А вообще, моим гостям обычно плевать. Он щёлкнул выключателем – вспыхнули маленькие бра, развешанные по стенам и создающие мягкий рассеянный свет. Большая картина висела на стене аккурат между двумя лампочками и была прекрасно освещена. Анжольрас уставился на неё, не веря своим глазам. На картине был изображён он сам – ну, или кто-то очень похожий на него. Молодой человек в красном пиджаке, опоясанный трёхцветным флагом, стоял на гребне заграждения, опираясь на ружьё, и с задумчивым выражением смотрел вдаль, а за его спиной поднимался холодный рассвет. Анжольрас подошёл поближе - судя по дате в уголке, картина была написана год назад, когда они ещё понятия не имели о существовании друг друга. И даже если б даты не было – вряд ли бы Грантер успел написать такую детально продуманную и прекрасно выполненную работу за те несколько дней, что они были знакомы. Она обладала странной притягательной силой, как будто излучала очень сильную энергию. Ему хотелось одновременно и смотреть на неё, и отвернуться, чтобы никогда больше не видеть – но и тогда, он боялся, эта фигура будет вставать у него перед глазами. Он будет видеть собственное лицо… на котором написана спокойная и твёрдая готовность умереть. Анжольраса трудно было смутить или заставить испытывать страх – но, кажется, Грантеру удалось и то, и другое. Он с трудом заставил себя отвернуться и только сейчас заметил, что Грантер подошёл к нему почти вплотную и смотрит на картину поверх его плеча. - Это… я? Грантер перевёл на него взгляд, полный тоски и какого-то голода. - Да, - шёпотом ответил он. - Как так получилось? – спросил Анжольрас и с неудовольствием отметил, что тоже шепчет. Кто мог их услышать? Человек с картины? На самом деле, он понимал, что оба они боялись говорить о таких вещах вслух, потому, что они были слишком невероятны. Он не был уверен, что хочет услышать ответ на свой вопрос. Ему казалось, что лучше, спокойней будет, если он ничего не узнает. - Не знаю… Я просто видел тебя. Может, у меня уже белая горячка. Я, знаешь, пью очень много, - сказал он таким тоном, как будто сообщил какую-то новость: уже по количеству пустых и полупустых бутылок в квартире можно было сказать, что выпивку он очень уважает. – Может быть, у меня уже крыша поехала. А сейчас я тебя встретил… живого. Я же не придумал тебя? Глядя Анжольрасу в глаза, он взял его руку и прижал к своей щеке, прильнул дрожащими губами к ладони – по лицу его разлилось выражение такого счастья, что Анжольрасу стало страшно. Он поспешно отдёрнул руку, непроизвольно сжал её в кулак и отступил на пару шагов назад. - Прости, - тут же сказал Грантер, - прости меня, я не выдержал просто, мне ничего не нужно, не подумай, это не потому, что я чего-то там от тебя хочу, просто у меня такое ощущение, что я тебя знаю лет сто, я тебя пугаю, наверное? Извини, блин, я идиот… - Не нервничай так, - остановил его Анжольрас, который нашёл происходящему рациональное объяснение и успокоился. – Всё просто: ты, наверное, видел меня где-то в городе, и потом твоё подсознание вот так над тобой подшутило – начало меня всюду подсовывать. Ты же творческая личность. - Да, наверное, - пробормотал Грантер. – Извини. Но ты убедился – я не только плохое вижу. - Убедился. Ладно, мне пора. Спасибо, что показал картину. - Можно, я ещё к вам приду? – чуть ли не умоляющим голосом попросил Грантер. - Приходи, если хочешь. - Ты будешь не против? - Почему я должен быть против? - Спасибо. Тогда до встречи? - До встречи. Анжольрас вышел на улицу и вдохнул свежий ночной воздух. Он чувствовал себя так, как будто очнулся ото сна – ведь не может быть, чтобы всё это произошло наяву. Ничего подобного с ним никогда не было. Бывало, что в него влюблялись, потому, что он красив – его это раздражало, он не мог понять, как можно влюбиться в кого-то только потому, что внешность этого человека соответствует мировым стандартам красоты. Сам он не придавал никакого значения внешней красоте, ни своей, ни чужой. Бывало, что у него появлялись назойливые поклонницы, привлечённые его внешностью. Например, в прошлом году за ним хвостиком ходила шестнадцатилетняя соседка, которая ещё потом на День Святого Валентина вырезала из фанеры огромное сердце, выкрасила его красной краской, написала на нём любовный стишок и отправила с курьером прямо в университет. Курьер приволок это сердце прямо посреди лекции, к огромному удовольствию всего курса. Несчастный Анжольрас потом целый день пытался незаметно оставить эту бандуру где-нибудь в уголке, но каждый раз кто-нибудь её находил и радостно вручал ему обратно. Но тут дело было в другом, он это чувствовал и видел. Тут не шестнадцатилетняя дурочка, которая, вместо очередного смазливого актёра, влюбилась в молодого соседа – тут гораздо более глубокое и сильное чувство. Может быть, Грантер действительно где-то увидел его, а потом в подсознании превратил в свой личный идеал – а ему нужен был идеал, Анжольрас ясно это видел, нужна была твёрдая вера в то, что в жизни есть что-то красивое, чистое, искреннее – или кто-то красивый, чистый и искренний. И Грантер, чувствительный и восприимчивый, как все творческие люди, наделил этими качествами человека, которого случайно встретил на улице. А так как он склонен воспринимать жизнь трагически, на лице Анжольраса, изображённого у него на картине, лежит печать смерти. Объяснение казалось вполне правдоподобным, и Анжольрас решил больше не думать об этом. Но его ладонь горела, как обожжённая, там, где её коснулись губы Грантера. *** … Анжольрас стоял под прицелом двенадцати ружей – залитый кровью, но прекрасный, прекрасный, как всегда, гордый и бесстрашный. Если бы Грантер мог, если бы это было в его силах – заслонить его от пуль, прикрыть собственным телом, спасти – он сам – мерзкая жаба, никчёмный человек, ни на что не годный, он готов умереть, ему ни к чему жить, только бы спасти его, Анжольраса, яркого, красивого, как солнце, храброго, отчаянного, увлечённого – но он не может. Всё, что он может, это крикнуть во весь голос: - Да здравствует республика! И встать рядом с ним. И Анжольрас позволяет ему это, улыбается, берёт его за руку… потом – грохот выстрелов, и Грантер падает… падает к его ногам… Он проснулся резко, как будто его выдернули, резко сел, весь мокрый от испарины, дрожащий, из груди рвались глухие рыдания, по щекам текли слёзы. Несколько минут ему понадобилось на то, чтобы успокоиться и осознать, что никто не умирал, что у него был очередной из этих снов… Но до этого ему никогда не снилась их смерть. Он откинул одеяло и встал. В полумраке комнаты темнели смутые очертания мебели, на пол ложилось большое светлое пятно – это в огромное окно светила луна, круглая и жёлтая, как дыня. Он прижался лбом к холодному стеклу. Всё в порядке. Он жив – и где-то там, в городе, спит живой и невредимый Анжольрас. Главное, чтоб так было и дальше. Чтобы ничего не случилось. Чтобы никакая машина с пьяным водителем, никакая шпана из подворотни, никакой случайный кирпич, никакая болезнь… о, Господи! Он зажмурился и стукнулся в стекло лбом. Надо перестать представлять себе всё самое худшее, всё будет – всё просто должно быть! – хорошо. *** Грантер с тех пор не пропустил ни одной встречи в кафе «Мюзен». Студенты приняли его в свою компанию – он, когда не рассуждал на темы вроде «всё тлен, всё тщета» умел быть и смешным, и интересным. С другой стороны, ему самому неожиданно понравилась эта разношёрстная компания. В них не было ни цинизма, ни скептицизма, все они верили в самое лучшее, все были так трогательно искренни, что Грантер рядом с ними и сам чувствовал себя лучше, чем был на самом деле. Он и вправду старался сделаться лучше. Стал меньше пить, чаще бриться и почти регулярно работать. Один раз даже решил сделать уборку в квартире, но ограничился тем, что выкинул пустые бутылки – это его утомило настолько, что в ближайшие два месяца слово «уборка» вызывало у него боль во всём теле. «В конце концов, - говорил он, - уборка в жизни – самая бессмысленная штука: ради чего убираться? Ради того, чтоб соответствовать каким-то навязанным обществом стандартам чистоты?» Баорель ему поддакивал. К Баорелю каждую неделю приезжала мама и устраивала у него в логове генеральную уборку, так что он тоже считал, что убираться бесполезно – всё как-нибудь само устаканится. Анжольрас относился к нему со спокойным дружелюбием. Грантер больше не решался говорить с ним наедине, но иногда ловил на себе его задумчивый взгляд – и тогда его точно молнией прошибало. Одна мысль о том, что Анжольрас, может быть, хотя бы немного о нём думает, радовала невозможно. Он и хотел с ним сблизиться, и боялся этого. Глубоко в подсознании отложилась мысль, которую принесли ему его горячечные сны: «если ты с ним сблизишься, вы оба умрёте – так было раньше, и так будет теперь». Он гнал её от себя, но она настойчиво возвращалась и вилась в голове, как злобная муха. Может быть, надо было это всё бросить, не ходить больше к ним, продолжить жить, как жил, медленно убивать себя – и иногда эта мысль даже казалась ему привлекательной. Но он просто не мог. И дело было не в том, что он выть готов был от тоски, когда долго не видел Анжольраса, а в том, что Анжольрас сам звонил ему, если он пропадал надолго, сам писал ему и задавал все эти вопросы – как дела, чем ты занят, хочешь прийти к нам? И как можно было отказать Анжольрасу? Однажды ночью, когда Грантер, трезвый и в здравом уме, что уже входило у него в привычку, размышлял, то ли ему пойти спать, то ли всё-таки посмотреть ужастик, а потом нарисовать мёртвую японскую девочку, Анжольрас позвонил ему и спросил, не хочет ли он сделать доброе дело. - А сложное? – поинтересовался Грантер. - Достаточно сложное. Нужны волонтёры для поисков ребёнка, срочно. У полиции людей не хватает. Жеан мне позвонил, я собрал кого смог из наших. Ты придёшь? Грантер подумал и сказал: - Какой-то я дурак. - Это что значит? - Это значит, я пойду. *** Мелкий, как иголочки, дождь шуршал по крышам полицейских машин, на крышах которых крутились синие мигалки; всюду сновали полицейские в дождевиках, хрипели рации. Тут же стоял фургон «скорой» - в нём сидела заплаканная мама ребёнка, закутанная в плед. Её муж отправился на поиски вместе с остальными волонтёрами. Их девочка пропала несколько часов назад. Днём погода была прекрасная, и они с тремя своими детьми приехали за город, на берег Сены, чтобы устроить пикник на природе. Родители сами не понимали, как так вышло – они отвлеклись на старших детей, двоих пацанов, которые решили, что это хорошая идея – в середине апреля отправиться нырять с набережной в Сену, - а когда опомнились, младшая, трёхлетняя кроха, пропала. - Лучше надо за детьми следить, - пробормотал Грантер, который уже жалел, что пришёл сюда. От реки тянуло сыростью и холодом, земля раскисла, дождь даже и не собирался прекращаться. Можно было остаться дома и спокойно посмотреть, как мёртвая японская девочка расправляется со своими врагами, а вместо этого он, среди ночи, в грязи, собирается искать какого-то чужого ребёнка, который, скорее всего, так же мёртв, как и та девочка из фильма. Свалилась в реку или ещё что-то в этом роде. Может быть, потом вылезет в виде зомби-утопленника и будет наводить на всех ужас – крошечный отвратительный зомби. Единственное утешение – прочёсывать отведённый квадрат, как раз по самому берегу реки, вдоль каменной стены набережной, они отправились вместе с Анжольрасом. «Зачем?» - думал Грантер, шаря лучом фонаря впереди себя. «Ради чего?» - думал он, поскальзываясь в грязи. Грязь чавкала под его кроссовками, уже мокрыми насквозь. Кто же знал, что сюда нужно сапоги надевать? Анжольрас – тот был в сапогах, да и те, кого он видел на сборном пункте – тоже. - Какой в этом смысл? – вырвалось у него, когда он оступился и не плюхнулся в реку только потому, что Анжольрас цепко ухватил его за локоть. Вместо ответа Анжольрас осветил лучом своего фонаря широкую решётку на массивных петлях, которая представляла собой нечто вроде двери, пробитой в каменной набережной. За толстыми, в струпьях ржавчины, прутьями решётки виднелся тёмный сводчатый коридор. - Квадрат Б-12, - сказал он в рацию, - тут вход в водосток, кажется, замка на нём нет. Рация захрипела и зашипела в ответ. - Говорят, чтоб сами далеко не лезли, а подождали подкрепления, - Анжольрас пожал плечами. – Ну, пойдём хоть недалеко посмотрим. - Хочешь сказать, мы туда полезем? В канализацию? - Можешь остаться здесь, - спокойно и доброжелательно ответил Анжольрас. – А я пойду взгляну. Он толкнул решётку – она проскрежетала по стене, заскрипела, завизжала и открылась. Нагнувшись, он прошёл в дверцу. Грантер секунду поколебался, потом скривился, пробормотал скороговоркой самые дурные слова, какие только смог вспомнить, и нырнул вслед за ним. Они оказались в сыром каменном коридоре. Лучи фонарей выхватывали из темноты кирпичные стены, покрытые мхом и плесенью, грязные каменные плиты пола. Тянуло гнилью; где-то журчала вода, где-то капало. - Посмотрели? Теперь полезли обратно, - сказал Грантер, и его голос гулко отозвался под сводчатым потолком. Анжольрас сделал ему знак молчать; он прислушивался с выражением сосредоточенного внимания на лице. Грантер тоже прислушался и вздрогнул – он отчётливо услышал где-то вдалеке плач ребёнка и какое-то бормотание. Ему вспомнились все зомби и все мёртвые японские девочки разом. Желание полезть обратно только усилилось – но Анжольрас вёл себя, как типичный герой фильма ужасов: никуда он не собирался вылезать, наоборот, собирался отправиться именно туда, где таилась опасность. - Это там, - шёпотом сказал он Грантеру, освещая поворот направо под полукруглой аркой, уходящий в мрачную даль. Кажется, заикаться насчёт того, что стоило бы подождать подкрепление, было бы бесполезно – Анжольрас решительно направился туда, и Грантер обречённо последовал за ним. «Вот тут мы и умрём, - думал он, чувствуя, как леденеют его мокрые ноги, - ну, хотя бы вместе». Всё это напоминало ситуацию из какой-нибудь игры, где герой пробирается по канализации и ждёт, что на него вот-вот из какого-нибудь поворота напрыгнет монстр. Правда, у героев игр всегда есть оружие, а у них были только фонари. Чем дальше они заходили, тем отчётливей слышался плач. А странное бормотание превратилось в колыбельную – кто-то пел низким глухим голосом, видно, пытаясь успокоить ребёнка. В конце коридор неожиданно ответвился в небольшое помещение, маленький тупичок, довольно сухой. Тут на ящике горела свеча в стакане, а на грязном матрасе в углу сидела женщина с плачущим ребёнком на руках. Когда Анжольрас и Грантер неожиданно появились перед её глазами, она вскочила на ноги, бесцеремонно схватив ребёнка подмышку. Росту в ней было больше, чем в Анжольрасе, а сложена она была, как гренадёр. Здоровенная, грязная, оборванная, со сверкающими из-под спутанных волос глазами, она внушала страх больший, чем любые зомби, которых выдумал себе Грантер. Тень её на стене была чудовищной. Они замерли, глядя на неё, а она – на них. - Добрый вечер, мадам, - сказал, наконец, Грантер, понимая, что нужно что-то говорить. - Убирайтесь, - прорычала мадам, - пошли вон отсюда, вон! Не сводя с них глаз, она начала потряхивать плачущую девочку, видимо, пытаясь её укачать, но от её попыток бедный ребёнок только зашёлся плачем. - Какая у вас симпатичная дочурка! – восликнул Грантер и сделал к ней шаг – Анжольрас до боли вцепился пальцами ему в локоть, но ничего не сказал и не сделал, чтобы его остановить. – Как её зовут? - Я взяла её вместо своей дочки, - резко сказала женщина и, перехватив девочку обеими руками тряхнула её изо всех сил. – Что за крикунья! Замолчишь ты или нет! - Она кричит потому, что хочет к своей маме. - У её мамы есть ещё детишки. Моя дочка умерла, и я взяла вот эту. Она хорошенькая, чистенькая, пухленькая, - женщина любовно прижала к себе ребёнка, который продолжал громко и жалобно плакать. – Моя была худенькая, больная, головку держать не могла. А эта сильная, здоровая – орать не перестаёт, как же надоела мне! – рявкнула она вдруг и опять затрясла девочку. – Замолчи уже! Голова болит от твоего визга! - Её маме сейчас также плохо, как вам было, - мягко сказал Грантер. – Она тоже потеряла ребёнка. Представьте, если вы ей вернёте её дочку, как она будет рада! Пойдёмте с нами, скажете, что нашли её, вернёте родителям… - Убирайтесь отсюда! Пошли прочь! Всем было плевать, когда моя дочка умерла, и мне тоже плевать на ту бабу! Мне тоже нужна дочка, а у неё другие есть! - Ей нужны все её дети… - Ей нужны! А что мне нужно, а? Всем плевать, что нужно мне! - Мне не плевать. Честное слово. Расскажите мне… - он шагнул к ней ещё ближе. - … кто виноват в том, что ваша дочка умерла? - Они… все! Врач этот чёртов, говорил, что они ничего не могут сделать, если б у меня были деньги, он бы сделал! Он бы всё сделал! - Мы их накажем, давайте? Я вам помогу их найти. Надо им отомстить, правильно? Она смотрела на него расширенными глазами, продолжая машинально нянчить девочку. - Накажем… - повторила она мечтательно. – Конечно, это ты правильно говоришь. - Только вы не сможете этого сделать с ребёнком. Он вам будет помехой. Знаете, отдайте его моему другу, а потом, когда вы доберётесь до этих гадов, вы сможете жить счастливо. С ребёнком. Ну? - Она всё время орёт, - сказала женщина, как бы оправдываясь, и взглянула на Анжольраса. – Отучи её орать. Он подошёл, и она передала ему ребёнка. Это как будто подкосило её; она вдруг издала душераздирающий вопль: - Обманули! «Вот сейчас она убьёт нас» - мелькнуло у Грантера в голове, но вместо того, чтобы убивать кого-то, женщина, рыдая, упала на колени и вцепилась руками в свои всклокоченные волосы. Когда полиция уводила её в наручниках, она продолжала биться в рыданиях. Дальнейшее Грантер помнил обрывками. Его закутали в плед, откуда-то взялся Жоли в дождевике, рыбацких сапогах по самые бёдра и под зонтиком – зонтик он стал держать над Грантером, хотя Грантер уже вымок до нитки. Ему на шею кинулась мать ребёнка – она тоже рыдала. Какие-то люди пожимали ему руку, потом подскочила журналистка и ткнула ему в самое лицо микрофоном. - Я сам не знаю, как так получилось, - возмущённо сказал он журналистке. – Вообще-то, я детей ненавижу, это моя официальная позиция. Журналистку оттеснил Анжольрас и принялся её стыдить – как она может приставать к человеку, у которого стресс, к герою дня, который только что сохранил жизнь ребёнку. Позже, когда они сидели на заднем сиденье в машине Курфейрака, который взялся развести друзей по домам, Анжольрас обнял его за плечи и спросил: - Теперь понял, в чём смысл? - В том, что все вокруг тебя начинают прыгать и сюсюкать, - буркнул Грантер. Приподняв плечо, он наклонил голову и прижался щекой к руке Анжольраса, потом повернулся и поцеловал его пальцы. – Мне на них всех плевать, я это только из-за тебя делал, - сказал он, думая, что после этого Анжольрас точно уберёт руку – но ничего подобного. Он только сжал его плечо и ответил: - А это уже не имеет значения, ради чего ты это сделал, главное – ты сделал очень хорошее дело. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, потому, что кроме них, тут сидел ещё и Жоли с его мокрым дождевиком и длинным зонтиком, и Грантер чувствовал себя счастливей некуда. Хотя знал, что лучше бы Анжольрасу убрать руку. Лучше бы этого не происходило, потому, что чем ближе они друг к другу, тем ближе… Ночью ему сначала снилась рыдающая женщина, а потом снова – улыбка Анжольраса, выстрелы, и он опять падал к его ногам, и вот так всё должно закончиться… *** Анжольрас был весь день занят, и в кафе, где уже собралась вся их компания, пришёл только к вечеру. И сразу понял: что-то не так. Что не так, выяснилось очень быстро: Баорель привёл очередного дружка. Он то и дело приводил каких-то дружков или подружек, и каждый раз дружок или подружка уходили со скандалом. Последняя его находка – хорошенькая, но глупенькая до ужаса блондиночка – заявила на прощание: «вы тут все какие-то ебанутые». Баорель каждый раз очень переживал, но водить новых друзей не переставал – очень он был дружелюбный и любил со всеми общаться. Сегодня он привёл какого-то молокососа лет восемнадцати, одетого по последней моде, то есть, в горчичного цвета штаны, такие узкие, что казалось, он их не надел – его в них забили, коричневые ботинки с подошвами, похожими на гусеницы от танка, полосатую водолазку, шарф и шляпу. Ещё на нём были огромные солнечные очки, делавшие его похожим на стрекозу. Он раскачивался на стуле, ковырял в зубах зубочисткой, язвительно – ну, по крайней мере, ему самому точно казалось, что язвительно – улыбался и вообще, вёл себя очень вызывающе. - Монпарнас, - сказал он, протягивая руку Анжольрасу. – Это имя, а не адрес, - и захихикал. Анжольрас руки не подал, посмотрел на него очень холодно и сказал: - Порядочные люди снимают головные уборы в помещении. Монпарнас только фыркнул на это, однако можно было заметить, что он уязвлен. Глаза из-под очков сверкнули злобой, но Анжольрас к этому отнёсся равнодушно: уж чего-чего, а мстительных подростков с раздутым самолюбием он не боялся. Пусть научится вести себя в компании старших. Когда Анжольрас уселся, за столом продолжился разговор, видимо, начатый уже давно. - Я что-то не пойму, - говорил явно взбешённый Грантер, - ты у нас педофил, или триндишь тут из любви к искусству? Ребёнок ещё не понимает, что с ним делают, это изнасилование в любом случае! - Ты какой-то слишком старомодный, – томно протянул Монпарнас, из-под очков глядя на него. – Вы на самом деле тут все за равноправие, тааак? Тогда вы должны быть за то, что дети… хм… дети как бы тоже равны, понимаешь, о чём я? И… хм… я считаю, ну, моё мнение, что в тринадцать лет – это уже как бы не ребёнок. Они на самом деле сейчас с такого возраста начинают… ну понимаешь, о чём я? Интернет, телек, вся фигня, ну? Ну, и некоторые уже в двенадцать лет с такими… хм… понимаете, о чём я? – он сделал жест, который был призван продемонстрировать, какие формы бывают у двенадцатилетних детей. Видимо, жест Грантера и добил – он посмотрел на Монпарнаса круглыми бешеными глазами, а в следующую секунду вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул, перегнулся через стол, сгрёб одной рукой Монпарнаса за водолазку, а второй влепил ему по физиономии, да так, что тот кувыркнулся на пол вместе со своим стулом. Все повскакивали с мест, Курфейрак и Комбефер схватили Грантера, который рвался довершить начатое, какая-то посетительница вскрикнула, кто-то закричал, что надо вызвать полицию. Монпарнас вскочил на ноги – очки с него свалились, из носа капала кровь, смазливое лицо исказилось злобной гримасой. - Ты сука, ты мне очки разбил! – заорал он. – Знаешь, сколько они стоят?? - Иди сюда, урод! – Грантер с такой силой пытался вырваться, что теперь уже не двое, а трое его удерживали. – Я тебе ещё что-нибудь счас разобью! Анжольрас быстро встал между ним и Монпарнасом, глядя на последнего самым огненным и яростным взором, какой только можно представить. - Убирайся вон отсюда, - тихо сказал он. Монпарнас злобно оскалился, но глаза у него забегали, и он отступил, как гиена перед львом. - Я с вами ещё разберусь, пидоры, - прошипел он и плюнул Анжольрасу под ноги. Этого Грантер уже не мог вынести – вырвался, перемахнул через стол и несомненно повредил бы ещё что-нибудь из ценных аксессуаров Монпарнаса, если б Анжольрас не перехватил его со словами: «Он того не стоит». Монпарнас ушёл; посетители кафе тревожно переговаривались, и администратор вышла, чтобы попросить студентов тоже уйти. Вечер определённо не задался. - Это я виноват, ребята, - каялся Баорель, когда они высыпали на площадь, возбуждённо переговариваясь, - я не знал, что он такой… - Такой мудак. - Да, такой мудак – спасибо, Грантер! Просто познакомились в клубе вчера, он говорит, ему делать нечего вечером, ну, я позвал его к нам, почему нет, думаю. А тут такое – я не знал! - Ладно, забудь, - Курфейрак хлопнул его по плечу. – Всякое бывает. Знаете, что – у меня есть четыре флаера в «Бижу», там сегодня женский стриптиз – кто со мной? - Курфейрак! Сколько раз я тебе говорил, что стриптиз – это объективация женского тела? – возмутился Анжольрас. Курфейрак виновато посмотрел на него и пожал плечами: - Я – человек, а человек слаб. - Ты не уважаешь женщин и не видишь в них людей, равных тебе, а видишь только сексуальный объект! - Я с тобой, Курф, - быстро сказал Баорель. – Пока, Анжольрас! Всем пока! К этим двоим присоединились Прувер и Легль. Анжольрас фыркнул и мысленно отметил – непременно в следующий раз прочитать всем четверым лекцию насчёт объективации и как-нибудь объективизировать их самих, чтоб поняли, что это такое. - Домой пойдёшь? – спросил Комбефер. - Ну да. - Я с тобой пройдусь, - быстро сказал Грантер. – Можно? - Почему же нельзя? Комбефер и Жоли, обнявшись, ушли вперёд, Анжольрас и Грантер медленно шли следом. Анжольрас глубоко вдыхал чистый и свежий ночной воздух и думал, что, несмотря ни на что, день закончился очень хорошо. Ночь была тёмной и бархатной, фонари над улицей висели, как нитки золотых бус, а сама улица была полна влюблённых. Прувер недавно писал стихи – там было что-то о том, как весна везёт бочки с любовью и разливает их над Парижем, - очень поэтично. Этой весной даже Анжольрас чувствовал разлитую в воздухе любовь, хотя обычно не думал ни о чём подобном. До глухого переулка, где был его дом, они дошли до обидного быстро. - Может, ещё погуляем? – с улыбкой спросил Грантер. - Нет, мне ещё поработать надо. Собирался в кафе дописывать, но… - Извини. - Перестань ты всё время извиняться! Я бы сам этому Монпарнасу врезал, если б не ты. Хотя, конечно, это не решение проблемы. Грантер смотрел на него, как он всегда на него смотрел – глазами, полными обожания, и Анжольрас не мог сказать, что ему это неприятно. Он видел, как Грантер меняется рядом с ним – он всегда очень ценил людей, которые способны меняться, даже если мотивацией для них выступает одобрение значимого человека, а не самосовершенствование. Когда он разобрался в характере Грантера, первоначально возникшая неприязнь исчезла: он понял, что это человек, которому жизненно важно верить во что-то или кого-то, кого-то любить. Опираться на кого-то в жизни, за кем-то тянуться. Может быть, испытывать гордость по поводу того, что Грантер любил его и тянулся за ним, было неправильно, но он всё же испытывал. Его глубоко трогало это искреннее и бескорыстное чувство – ведь действительно, Грантеру ничего не надо было от него, он ничего не требовал, просто всё время был рядом. Но почему-то иногда он смотрел на него своими круглыми глазами, удивительно светлыми по сравнению с чёрными волосами, и в его взгляде была такая тоска, такой страх, что Анжольрасу становилось неуютно. Вспоминалась картина, которую он старался забыть – пронзительный взгляд человека с его лицом, печать смерти на этом лице. - Грантер, - сказал он и положил ему руки на плечи. – Всё будет хорошо. Грантер подумал, вынул руки из карманов и положил ему на поясницу – получилось такое робкое объятия, как у школьников. Анжольрас засмеялся, потрепал его по волосам и отстранился. - Ну, до встречи. - До встречи, - вздохнул Грантер. Анжольрас ушёл, а он остался стоять у его дома, чувствуя себя одиноким, как никогда. Он не знал, сколько простоял так, погрузившись в свои мысли – очнулся тогда, когда кто-то взял его сзади за плечо. Он обернулся – и тут же получил мощный удар в лицо; боль взорвалась в голове, он закрыл лицо руками, пошатнулся, но не упал – его крепко схватили с двух сторон, он открыл глаза – перед ним стоял Монпарнас с ножом в руке и криво ухмылялся, а держали его два бугая, которых он до того в глаза не видел. - Я счас тебя разделаю, - пропел Монпарнас тонким возбуждённым голосом, - а потом отправлюсь к этому желтоволосому пидору и угадай, что с ним сделаю? Он подошёл ближе и прижал лезвие ножа к щеке Грантера. Глаза у него были пустые и холодные. - У него такая смазливая мордашка, да? Я знаю… Грантер изо всех сил ударил его лбом в переносицу – туда, куда сегодня уже бил, и его тут же швырнули на землю, он упал на спину – ничего, так даже удобней: с земли он обеими ногами ударил одного бугая в живот, тот согнулся, захрипел – выбыл; Грантер перекатился, вскочил на ноги, увернулся от удара второго ублюдка, схватил его за руку, используя его же собственную инерцию, и впечатал головой в стену. Но тут сзади ему на спину прыгнул Монпарнас – два жгучих, болезненных удара, боль ужасная, ножом, ножом ударил… Грантер сполз по стене на землю, хватая воздух ртом; сквозь красную пелену, в которую погрузилась его голова, он слышал суматошный вопль: - Да ты ебанулся, Монпансье, говорил напугать только, валим, валим, быстро отсюда! Топот ног – свалили, да? Он умирает? Вот оно, так и должно было быть, он умирает… Боль такая сильная… Он прижал руку к боку – кровь, так и есть. Надо пойти… чтоб умереть там, где он должен умереть. И он начал медленно подниматься, хватаясь за стену, боясь потерять сознание. Надо дойти… а там уже всё равно. *** В последние полгода Анжольрас делил квартиру не только с Комбефером, но и с Жоли – так вышло само собой. Жоли – создание мнительное и эксцентричное, но весёлое, как птичка - познакомился с Комбефером, как в какой-нибудь романтической комедии: Жоли, в период своего увлечения лечебным голоданием, упал на него в обморок. Комбефер привёл его в чувство, проводил до дома, попутно объясняя, какой бред это лечебное голодание, и с тех пор взял под своё крыло. Он вообще любил всех опекать. Когда они с Анжольрасом только поселились вместе, он пытался опекать Анжольраса, но тот очень холодно принимал все попытки о нём позаботиться, так что Комбеферу пришлось отступить. А Жоли был просто-таки создан для того, чтоб его опекали, так что эти двое нашли друг друга. Они много времени проводили вместе, и Жоли то и дело оставался ночевать у Комбефера, потому, что в его собственной квартире постоянно жил Легль, девушка Легля и неприятности Легля, а Жоли был слишком мягок, чтоб выгнать к чертям всю эту компанию. Когда в первый раз он пришёл к ним посреди ночи и пожаловался, что ему негде ночевать, потому, что Мюзикетта первый раз согласилась прийти к Леглю в гости, а Легль временно живёт у него, Анжольрас хотел было пойти и выгнать Легля ко всем чертям – что он себе позволяет? Пусть ищет себе другое место. Но Жоли очень за него просил – «Он и так неудачник, у него первый раз в жизни девушка, которая согласна прийти к нему в гости и не взять за это деньги!» - и Анжольрас махнул рукой. В ту же ночь он проснулся от того, что в стенку его спальни что-то ритмично бухало. Логически поразмыслив, Анжольрас пришёл к выводу, что это спинка кровати. Потом он ещё немного поразмыслил, вызвано ли его желание ворваться в спальню Комбефера и порвать их с Жоли на тряпочки праведным гневом или завистью и нереализованным сексуальным желанием, но к тому времени, как он пришёл к заключению, за стенкой всё успокоилось. А потом они переставили кровать и больше его посреди ночи не будили, так что он смирился с тем, что Жоли постоянно обретается в их квартире. Тем более, что он почти каждый день делал уборку и всё вокруг дезинфицировал, покупал правильную, полезную еду и вообще, был очень мил во всех отношениях. Сейчас милый во всех отношениях Жоли, обложившись со всех сторон несколькими медицинскими энциклопедиями, старался найти в них симптомы своего нового недомогания – повышенного желания есть клубнику. «Это нездорово! – восклицал он. – Я никогда не любил клубнику!» Анжольрас дописывал статью, а Комбефер, лёжа на ковре на полу, изучал японский по самоучителю. Когда раздался звонок в дверь, никто даже не шевельнулся. - Твоя очередь открывать, - сказал Анжольрас и толкнул Комбефера ногой. Комбефер повернул к нему увенчанную наушниками голову и вопросительно поднял брови. Анжольрас ткнул пальцем в сторону двери. Комбефер сохранил вопросительное выражение на лице. Анжольрас закатил глаза, отложил нетбук и пошёл открывать сам. За дверью стоял Грантер, бледный, как смерть, с окровавленным лицом. Анжольрас не успел ничего сказать, как он протянул руку, тоже окровавленную, и судорожно схватился за него. - Ты позволишь? – выдохнул он. – Умереть у твоих ног? И повалился вперёд. - Жоли!! – заорал Анжольрас, подхватывая Грантера. – Быстро сюда!! *** Ещё одно доказательство того, как можно недооценивать людей – Жоли, обычно такой нервный и мнительный, действовал чётко, быстро и профессионально. Через полчаса он уже сидел в кресле и вытирал руки спиртовым раствором, а Грантер, подлатанный, где надо, лежал с закрытыми глазами на диване. Лицо его всё ещё было белее снега, чёрные брови и ресницы резко выделялись на этой белизне. - Сопляки, - дрожащим голосом говорил Жоли, - бить как следует не умеют. Все кости целы, органы не повреждены, ну… сопляки. Даже в википедии можно прочитать, где у человека жизненно важные органы, и будешь знать, куда бить. Ду… дураки. - Я в полицию позвоню, - сказал Анжольрас. – И в скорую, наверное, тоже – мало ли что. - Не надо, - вдруг сказал Грантер и открыл глаза. – Не звони. Они тебя убьют. - Что за чушь, кто меня убьёт? - Не нервируй его, - тихо сказал Жоли. – Не звони пока, попозже разберёмся. Анжольрас посмотрел на него, потом на Грантера, пожал плечами и сунул телефон обратно в карман. *** Кажется, его накормили какими-то таблетками, или укол сделали – он не помнил, только всю ночь находился на грани между сном и явью, и не мог отличить одно от другого. Солдаты, ружья – это явь? Анжольрас сидит рядом с ним в кресле и держит его за руку – сон? Анжольрас в сияющем белом одеянии целует его в лоб и говорит: - Ваше время мягче и снисходительней, можешь ничего не бояться: вы не умрёте. Сон или явь? Но утром он проснулся с ясной головой – он лежал в крохотной гостиной, в открытое окно вливался свежий утренний воздух, ветерок с лёгким шелестом колыхал жалюзи, а рядом в кресле, поджав под себя ноги, спал Анжольрас – и уже не было никаких сомнений в том, где тут сон, а где – реальность. *** Через пару дней к Анжольрасу и Комбеферу забежал Баорель и, застав у них Грантера, очень удивился. - То вы вдвоём тут жили, то втроём, теперь что, вчетвером будете жить? Ну вы даёте, ребята, - сказал он, плюхнулся в кресло, взял клубнику с блюдечка и вдруг хлопнул себя по лбу. – А я что пришёл-то! Монпарнаса помните? Грантер полулежал, опираясь спиной на бок Анжольраса, так что Анжольрас почувствовал, как он вздрогнул. - А что такое? - Да замели его, - поведал Баорель. – Причём чуть ли не в тот же день, как вы с ним подрались. Они с дружками напали на кого-то, подрезали, ограбили – короче, надолго замели его. Нет, ну я же не знал! Грантер глубоко вздохнул и закрыл глаза. Чуть ли не первый раз за всю жизнь он почувствовал себя счастливым полностью, безо всяких оговорок. В окно лилась весна, одуревшие голуби ворковали на карнизе, и тень смерти рассыпалась в прах, оставив о себе лишь воспоминание.