sea legend

Ветер северный, но спокойный. Плыли, значит, от Ла-Рошели. Говорили старухи - скалы за седыми волнами станут. Снарядил один хмырь корабль, говорил - мол, найдём те земли! Ну, коль денег тебе не жалко, то согласны назвать капитаном. Был кораблик не то чтоб очень, небольшой, но довольно славный, двум десяткам матросов дюжих с головой хватало работы. Волны бились в корму, толкали, мы скользили по гребням плавно... Что нас ждёт на седьмые сутки, было ведомо только Богу. Вот проснулся - вокруг пустыня. Рулевой у бушприта - кулем. Море только за ночь застыло, не оставило нам надежды... Как спасаться? Куда стремиться? Разве знал кто?.. Лишь свистом гурий потешался над нами ветер, не толкал уж в корму, как прежде. Шли по скользкой пустыне снежной, кто замёрз - там лежать остался; мы с трудом подвигали ноги, каждый шаг волшебством считая. Капитан - тот ещё засранец! - взять с собою хотел и парус, но никто не пришёл на помощь - жизнь дороже была, чем знамя. Шли мы - ни прикорнуть, ни ноги индевелые к костру сунуть; с каждой милею умирали и мороз подбирался к жилам... Всё в тумане - ни звёзд не видно, ни развилок и перепутий, и мечтали мы лишь о роме, согревающем эликсире. И однажды в тумане снежном, вдруг сгустившемся невозможно, услыхал я матросов крики, боли полные, и стенанья... И, не глядя на лютый холод, пробежался озноб по коже; я рванул вперёд, что есть силы, и вдруг выскочил из тумана... Солнце жарило в синем небе и мороз не терзал грудину... Обернулся я и увидел капитана - глаза, как блюдца. Солнце, небо, земля... Тумана и в помине нет. Вот так диво! Я зажмурился, глянул снова - не исчезло! Иль не проснулся?.. К югу - лес рвался ввысь весенний; меж листвы - всё цветки, как в мае. К лесу речка, звеня, бежала, берега топя в сочных травах; обратил к востоку зенки я - там могучие горы стали, их вершины тонули в небе, сплошь укрытые облаками. На востоке сияло море - не серело, как в Ла-Рошели; глянув к западу, позабыл я о друзьях, капитане, доме - возвышался там дивный замок... ты мне можешь, юнец, не верить, но за все семь своих десятков я такой красы не упомню. А от замка к нам шла богиня - да иначе-то и не скажешь! - вся в шелках, в волосах - корона, пряди - золото, очи - звёзды, руки белые, как пустыня, стан - как яблоня, рот - кораллы и серебряным звонким эхом тихий смех её раздаётся. Повела нас богиня в замок; обогрела теплом девичьим, на подушках парчи и шёлка кошкой нежною извиваясь. На красу неземную глядя, позабыли мы о приличьях, одарили любовью деву, неземною своею страстью. Колокольчиком рассмеялась, вновь накинула одеянья; повела нас в большую залу и обмолвилась - будет праздник! Море яств и толпа народу - диво дивное, вот гулянье!.. Эль волной, развлечений море и диковинок было разных. Пил народ, и смеялась дева; мы дивиться не уставали - повезло!.. О друзьях-матросах, юнге, штурмане и о прочих и не вспомнили. Что за дело?.. Жизнь кипела, всё как в тумане, мы курили и веселились - шло гулянье до самой ночи. Вот пробили часы уж полночь; вдруг вокруг изменилась зала; у гостей появились когти, жала, щупальца и копыта... Глянул я на богиню - святый!.. - дева трупом ожившим стала, смех её разносился стоном безнадёжным, глухим, могильным... Обернулся я к капитану - тот взглянул на меня с испугом, протянул мне ладонь - но поздно! Кости хрустнули под когтями... Я глядел, как толпа чудовищ пожирает останки друга, я не мог шевельнуть ни пальцем - тело мне не принадлежало. Растащили... И обернулись вновь ко мне - ни сбежать, ни скрыться. Королева гнилого царства ухмыльнулась оскалом волчьим, опустилася на колени и в дружка моего вцепилась разложившимися зубами, будто был он добычей сочной. И другие - как по сигналу - все накинулись, облепили; трутся, воют, хрипят, как черти - а не черти ли? - до рассвета... А потом ничего не помню. Вновь очнулся средь льдов в пустыне... Пару ярдов прошёл - и рухнул, думал - всё, не увижу света. Разбудили меня матросы - все чужие; лежал в каюте... Говорят, мол: "От Ла-Рошели мы десяток лишь миль проплыли, видим - фьорд, на прибрежных скалах чьё-то тело... Да будет, будет! Жив - вот главное! Остальные?.. Все мертвы?.. Как же то случилось?.." Ну и всё... Говорил - не помню - не о мёртвой ж глаголить деве, что чарует волшебным смехом и атласом пленяет кожи! Говорил - мол, забыл всё... Сказку им придумал и сам поверил, что привидится-то в горячке! Понял истину я лишь позже. Через сутки в порту уж были. Жив, здоров; нашёл постоялый двор по нраву - дрянной, но дёшев, пообедал нехитро, значит, взял одёжу, что мне продали, и снимаю рубаху - вижу шрамы, раны, следы на коже... Испугался. Сдираю пояс, а на бедрах - следы от пальцев, и дружок кругом окольцован, будто я заклеймлён навеки. С той поры не могу уж девкам дать желанного - пыл остался между губ мертвечины... Вижу я её, лишь закрою веки. ...Говорили старухи, мол, я в плен попался к нильфхеймским троллям, да не знаю я, право, мне-то нету дела, поверь на слово. Был я прежде горяч и весел, ныне память по венам болью... А что топится горе в роме - что ж тут дивного-то такого?.. Мне осталось, юнец, недолго, скоро смерть уж зажмёт тисками... А мечтаю я об одном лишь - оказаться вновь в той пустыне, полюбить опять неживую, что приходит ко мне ночами, блеск очей узреть... Жду конца я, чтобы встретиться вновь с любимой.