Ночные кошмары

— Хочешь, я вырежу сердце на коже? Только вернись! Прошу тебя... Боль дёргает, печёт... И в пыль у ног шмякается содранный кусок кожи. Идеально ровный. Они давно уже идеально ровные — за столько раз немудрено наловчиться вырезать эти смешные сердца. Закрыв глаза, Клауд с коротким вздохом прошёлся подушечками пальцев по кровящей ране. — Если бы... было возможно так же вырезать... из своего... Место ранки обожгло жарким теплом, и ярко-алое кровоточащее сердце на груди Клауда начало затягиваться, закрываться новой гладкой кожей. Через минуту он стёр большим пальцем кровавые потёки и грустно опустил уголки губ — как не было. Сомнительный подарок от, Бахамуты его раздери, профессора. Но без него тело Клауда уже давно было бы полностью покрыто шрамами, всем вокруг показывая, насколько он безумен. Полуразрушенная церковь, холодные камни и тёплый, мечущийся по сторонам неровными бликами, свет костра — неплохая альтернатива смирительной рубашке и вводящим в сонное оцепенение уколам. Клауда передёрнуло. Никогда больше он не собирается подпускать к себе человека с шприцем. Так что, он плотней прижал пальцы к только что наросшей коже, "подарок" профессора оказался не так уж бесполезен. Снова взявшись за покрытый алыми разводами тонкий, стянутый месяц назад у Тифы с кухни (кажется... для филе), нож, Клауд с минуту смотрел на игру огня в узком лезвии, а потом перехватил его поудобней и аккуратно вонзил кончик над сердцем, пропарывая только кожу. Повел рукой, рисуя линии. Привычные. Нужные. С... Пришлось уйти из дома, обосноваться в заброшенной церкви Аэрис, подальше от людей. Потому что больше он не мог себе доверять. Не с той ночи, в которую проснулся от собственного крика и увидел ворвавшуюся к нему в комнату Тифу. Испуганную и, к счастью, ничего не понявшую. Клауд невесело усмехнулся, вспоминая, как прятал глаза, кивая на слова Тифы о кошмаре и виновато смотрел в ответ на попытки узнать, как часто ему снится генерал. Глупая, не поняла, чем вызвана вина... А потом, уже в церкви, пришёл второй... Закончив, Клауд с сожалением потер пальцем еле заметный след от уже поджившей витиеватой буквы "С", и с минуту наблюдал, как и остальные стираются с его кожи. Со вздохом отложив звякнувший о камни нож, он собрал "обрезки" и бросил их в огонь, уничтожая доказательства своей ненормальности, и... тут же съёжился — изнутри, всё ближе и чётче, нарастал злой жестокий смех. Заполняющий, гремящий до звона в ушах... — Ты звал меня, Клауд? "Нет! Нет, не тебя" — молча кричит Клауд, его и так услышат. Силы есть только на дыхание. Хриплое, сквозь зубы, потому что изнутри рвёт болью, корёжит. А длинные, чужие и равнодушные пальцы копаются в душе, перебирают воспоминания и мгновения, чья ценность больше жизни. Касаются того, в котором точно такие же пальцы в короткой ласке... и пытаются смять эту страничку памяти, а их владелец презрительно хмыкает. Клауда выворачивает наизнанку, каждой клеточкой тела он точно знает, что прямо сейчас в позеленевшей радужке его глаз вытягивается зрачок, и тянет непослушную руку к огню. Только... перед глазами проносится тень и пальцы утыкаются в преграду. Которой тут быть не должно. Клауд смотрит, как скользят серебристые змеи волос, когда генерал наклоняется к нему. Все ближе горящие безумием и злобой зелёные глаза, они давят, заполняют собой всё пространство. Прорезь рта генерала кривит насмешливым триумфом. А Клауд шарит негнущимися пальцами у себя за спиной, и когда он находит ими рукоять меча, его вздергивают на ноги под звон металла о камни. Глухо ухнув и оскалившись, Клауд обеими руками хватается за вцепившиеся в его горло пальцы, в попытке отвоевать себе ещё один глоток воздуха. Вторую руку генерал подносит к губам и медленно, наслаждаясь видом барахтающегося рыбой на крючке Клауда, зубами стягивает перчатку. Уронив её в пыль, кривится ещё злее и, в противовес бездне ненависти, смотрящей из его глаз, ласково проводит пальцами по лбу и щекам Клауда. Раз, другой — так как тот, в его памяти. И Клауд бьётся, пытаясь вырваться, прекратить, сбросить с себя прикосновения, потому что это неправильно и почти так же чудовищно, как горящий Нибельхейм. Он плачет. Генерал довольно хмыкает и разжимает руку. — Так, да? Клауд смотрит снизу вверх и дышит через раз, пока восстанавливается поврежденная гортань, а когда может говорить — Сефирот, изображая терпение, всё это время ждёт ответа — выплёвывает зло и хрипло: — Нет, не так! Ты — не он! Генерал присаживается рядом, вздымая плащом клубы серой пыли, хватает голой рукой Клауда за волосы и поднимает его голову, подтягивает его лицо к своему. Ловушка. Клауда накрывает знакомым запахом, слишком родным и близким, чтобы не вызвал волну воспоминаний. Этот об этом знает, он никогда не оставляет Клауда одного. Вот и сейчас, полуприкрыв глаза, со спокойной лёгкой улыбкой, вместе с Клаудом просматривает его память. — Разве? Его больше нет, Клауд. И, знаешь что? — Генерал вцепляется ещё больней и ещё ближе тянет его к себе — совершенно не обращая внимания на упёршиеся в его грудь, дрожащие от ярости и напряжения ладони — так близко, что между их губами остаются миллиметры. — Его никогда и не было. Всегда был и буду только я. Это меня ты любишь. Клауд со всей силы впечатывает кулак в живот генерала, но добивается только довольной улыбки в ответ, и шипит в такие родные-чужие губы: — Нет!! Ты чужак, занявший его тело! И я убью тебя! Клянусь! — Хм, ну... ты можешь попробовать. Отпустив его волосы, генерал с брезгливой гримасой быстро обтирает руку о безрукавку Клауда и поднимается на ноги. — Скоро увидимся. Его фигура распадается, растекаясь по земле чёрным ядовитым туманом, а когда рассеиваются последние его клочки, у огня, утренним напоминанием о реальности ночного кошмара, остаётся лежать брошенная перчатка.