Сильные слабого мира.

На мировой арене у женщин нет большого выбора: либо они бедны, либо они несвободны. В мире сильных мужчин слишком трудно подняться самой, а еще труднее устоять с ними наравне - слишком большая вероятность того, что тебя обратят в пленницу. Женщины оказываются под покровительством: любимые и защищенные, - и тогда главная их задача - угодить. Когда Родерих смотрит на Венгрию, он редко может сдержать самодовольную ухмылку, в которой невольно кривятся тонкие губы. Потому что такой - стоящей наравне с остальными, женственной и в меру кроткой, - сделал ее он. Он помнит ее в седле, лихо орудующую тяжелым для женской руки мечом. Помнит загорелое обветренное лицо, охотничьи костюмы и мальчишескую походку в развалку. Дикарку Хедервари почти никто не звал по имени, кроме одного лишь прусса. И уж точно никто, даже этот самый прусс не мог держаться в седле так же ловко и умело, как могла девчонка с задорным мальчишеским смехом и лукаво сощуренными глазами. Дикарка Хедервари не помнила ни одного дня, когда бы ей не пришлось защищать свою жизнь. Она не боялась - скорее даже любила, - заночевать в поле. Ее не страшил ни холод ночей, ни голая земля. Хедервари ложилась в высокую траву, холодную и колкую, открывала лицо синему полотну неба с яркими россыпями звезд и слушала землю. Ощущала, как по венам струится жизнь, а голову наполняет множество голосов, слаженных, звонких. Они шептали так же ласково, как качалась над ее головой трава, и, ни разу не слыша их ранее и не узнавая, Венгрия знала, что они родные. Мужские, женские, детские - все ее. И до того сладкое то было ощущение, что она засыпала, обнимая меч, слушая тихие колыбельные на гранях своего сознания, улыбаясь едва-едва. А утром вставала и снова шла мять Гилберту бока, напоминая, кто из них самый храбрый воин. Руки Хедервари, не девичьи совсем, грубые и мозолистые, были привычны к оружию. Она секла и рубила мечом не хуже любого мужчины, которого знала, и никогда не уставала с ним упражняться. Тренировки ее были долги - Родерих, иногда наблюдавший за ней, уж уставал просто смотреть, а девчонка все рубила воздух перед собой. Дикарка Хедервари росла воином, каким положено быть лишь мальчишкам, и в жарких ребяческих спорах с Тевтонским Орденом воображала, кто кого победит. Она в одиночку ходила на охоту, пропадая на ней иногда целыми днями, и возвращалась уставшая, проваливающаяся в глубокий беспробудный сон. Когда она почти добровольно пришла к Эдельштайну, ее кликали грубым сокращением Эржи и она все еще лихо сидела в седле. Ей было дико все, чего хотел от нее Австрия - он облачил ее в платье и отнял любимый клинок, заставил распустить волосы, обнажить худощавые плечи и дал новое имя, тягучее и ласковое - Элизабет. Она закусывала до болезненного губы, заплетая тугую косу, мягко ложащуюся на ее плечо. Дрожащими руками расправляла складки на юбках светлого платья и непослушными пальцами завязывала передник. Неумело баюкала маленькую Италию, грубыми и не отвыкшими еще от оружия руками гладя малышку по мягким волосам. Старалась не петь походных песен, что не сходили ранее с девичьих уст, и тише говорить. Ей пришлось ко многому привыкать, но Родерих так и не отучил ее спать в обнимку с мечом. А совсем скоро в волосах Элизабет появился нежный цветок. Лишь защищая Австрию на поле битвы, поднимая на врага оружие и крепко держа знамя, она вспоминала, какой была раньше. Сейчас Родерих смотрит на Элизабет и не может вспомнить ни одной девушки, у которой была бы столь светлая улыбка и мягкий говор, от тихого звучания которого любые душевные переживания превращаются в ничто. Ей чертовски идут платья и пышные юбки, о чем она прекрасно знает, - все уж давно позабыли, как сидит на Венгрии военная форма, привыкнув к платьям, облегающим тонкий, гибкий стан. Она вплетает в волосы цветы и ее рука не знает ничего тяжелее кухонной сковородки, а управляясь на кухне с готовкой, она насвистывает попсовую песенку, услышанную случайно по радио. У Элизабет легкие, почти невесомые прикосновения по-женски теплых рук, мягких, не тронутых даже домашними заботами, и легкий нрав хорошей жены. Они уже давно не муж и жена, но Австрия всякий раз улыбается, смотря на нее. Потому что Элизабет Хедервари, какая она сейчас, - полностью такая, какой ее видеть хотел он.