И возложу на тебя все мерзости твои

Каждый грех влечет за собой расплату, об этом говорят богачи и нищие, эта правда звучит в высоких монотонных песнопениях Аббатства Обывателей, она выцарапана ногтями пьянчуг на стенах Боттл-стрит. Дауд не из тех, кто станет спорить с истиной. Он очистил Дануолл от множества мерзавцев, погрязших в собственных алчности, зависти, распутстве, гневе и тысяче иных пороков, выросших на плодородной почве – смерти таких людей служили лишь благу, вливали новую кровь в застоявшееся болото, но убив Джессамину Колдуин, Дауд подтолкнул мир к хаосу, сдвинул один из столпов, удерживавших мир от падения в Бездну, а такое преступление достойно самой страшной расплаты. В праве ли он роптать? Даже если бы и был, из памяти Дауда давно выветрились все мольбы о милосердии, решись он попытаться пробудить жалось в Корво Аттано, то не смог бы подобрать слов. В самом начале он пытался обратиться к Чужому, но тот не отвечал на молитвы, не появился даже чтобы посмеяться – или, появившись, не проронил ни звука. Дауд не увидел бы его. У Дауда больше не было глаз. Ночами он вспоминал того кита с Бойни Ротвильда, из которого вырезал глаз, на потеху безумной Старой Ветоши: кит был распластан в воздухе, измучен, искалечен, и он пел. Дауд помнил мелодию, но неуклюжий человеческий язык не мог повторить слов причудливой песни, они бесконечно искажались в памяти Дауда, сливаясь с его собственными мыслями и эхом чужих слов. Дауд потерял счет дням, ему не по силам было сказать, часто ли к его камере приходит Корво. Раз или два он приводил с собой юную Эмили Колдуин, девочку-императрицу – ее голос был похож на голос матери, но Дауд отчетливо слышал за ним интонации Корво, ту же спокойную безжалостность, готовую в любой момент обрушиться, обнажая уродливое безумие. Даже если слухи лгали и между ними не было родства по крови, Корво был для Эмили отцом, вел ее за собой, творил из нее свое подобие. – Ты получил то, чего заслуживал, – говорил ему Корво и Дауд не стал бы спорить: по его вине Дануолл оказался в руках безумцев, он будто переломил хребет своему лучшему другу, оставил его умирать в грязи и гнили, а значит заслуживал кары. Порой он пытался представить себе, как выглядит теперь – и всякий раз мысленно видел нечто подобное волкодаву, из тех, которых пускают по следу смотрители. Его рот был разрезан от уха до уха, так, что слюна не задерживается внутри, стекает по подбородку – так разрезают шляпники лица уличным шлюхам, отказывающимся платить за право работать на их территории. После того, как ему перерубили все связки в коленях, Дауд привык ходить на четвереньках, чуть опустив голову, культи его рук, обрубленных по запястья, были покрыты рубцами, швы то и дело снова раскрывались, подтекали липкой сукровицей, хотя давно уже должны были затянуться полностью. У убийц всегда забирают их оружие, будь то ножи, бутылки горючей смеси или даже пистолеты – Дауд легко мог убить человека голыми руками, а потому у него забрали руки: сначала отрезали палец за пальцем, прижигая каждый обрубок раскаленным металлом, а позже – перепилили запястья, от боли Дауд проваливался в темноту, терял сознание, но снова и снова возвращался всплывал, к боли и желтому свету ламп. Глаз его лишили позже. Корво хотел сохранить Дауда при себе, как трофей, быть может он казался ценным как последний, кто смотрел в глаза Джессамине Колдуин. Приходя сюда, к камере, он, должно быть, ощущал свое жалкое торжество: он сложил из тех убитых высокий холм, построил на нем свою крепость и заточил в подвал того, кто отнял у него возлюбленную – это ли не достойно короля из легенд, древних, как кости китов, ушедшие в землю там, где теперь стоят фундаменты высоких домов Дануолла? Достойно. Он владел своим противником, своим врагом, как вещью – Не решался убить его, не хотел убивать его, желая мучить дальше, так долго, как только это будет возможно. Но Дауд слышал в словах и дыхании Корво жалкое торжество нищего, получившего хлебную корку со стола богача. Он хотел бы сам стать господином, но ему, как убийце, была подвластна лишь чужая смерть. Дауд знал, каково это. Приходил ли по-прежнему к Корво Чужой? Дауд не верил. Что творилось теперь в Затопленном Квартале? Дауд не знал. Он был заперт в безвременье и не мог сойти с ума, слишком привык полагаться на собственное здравомыслие, чтобы позволить призракам выесть свой разум, как миноги выедают труп утопленника. Судьба сочла нужным наказать Дауда за совершенное, но Дануолл сумел простить его и послал ему гонца с прекрасным даром. Крысы – нечастые гости в Колдридже, их отгоняют как могут, чтобы они не сжирали заживо тех, кто еще должен жить, кто еще не ответил на все вопросы палачей, но все же, время от времени, Дауду случалось просыпаться от того, что в кожу вонзались цепкие когти и голодные острые зубы. Долгое время крысы были лишь безмолвными свидетелями его унижения, но, несколько дней назад, он заметил, что к обычным ноющим болям прибавились новые: он чувствовал жар и сильнейшее головокружение, к тому же глотку заливала мучительная жажда, превращавшаяся в кошмар от всякого воспоминания о мутных, грязных водах Затопленного Квартала. Дауд не знал наверняка, польются ли кровавые слезы из его пустых глазниц, но был уверен: чума принесет избавление совсем скоро, станет его новой госпожой, последней, Дауд останется верен ей до конца.