Солнцем в его мир

Солнце Кайдзе сегодня практически не светило. В кои-то веки проходила совместная тренировка у девушек и парней, но мальчики остались чуть-чуть разочарованными — ненаглядная принцесса Кисе, которую им так хотелось увидеть вблизи, не дарила им своих милых улыбок и взглядов. Она всю тренировку просидела на скамье, поджав ноги и задумавшись о чем-то своем. На вопросы все ли с ней в порядке, она мило отвечала, что не стоит переживать, у нее просто немножко нет настроения. Все, конечно, хотели помочь, попытаться развеселить ее, но Кисе ненавязчиво давала понять, что хочет просто посидеть в своих мыслях, слушая удары мяча и скрипы кроссовок, разносящееся эхо и свисток тренера. Кажется, впервые ей хотелось остаться незамеченной никем, затеряться в любимом месте среди любимых звуков, не быть центром внимания. Но, конечно же, не выходило. Она не Куроко с фантастической незаметностью и не бледная поганка Сакурай… Бледная поганка… Кисе вздохнула и опустила голову. Почему эта девчонка была такой… ангельской? Такой любящей? Жалкой и преданной. Кисе чувствовала себя виноватой перед ней, хотя с чего бы? Одновременно хотелось помочь ей и напакостить как-нибудь. Раньше Сакурай-чии не представляла угрозы, она просто была зажатой, заикающейся тенью за спиной, а Дайки ничего не понимал. Дайки дурак… потому что парень. Но теперь он знал. Определенно. Это было видно по его взгляду и задумчивости, по напряжению между ними двумя. И… черт возьми, эта девочка действительно была слишком чистой, что даже обвинить ее было не в чем. Не было причин для злости, и это так раздражало. Практически опустошало. Кисе чувствовала виноватой только себя. — Зачем ты приходишь на тренировки, если не тренируешься? Рета вздохнула и против воли слабо улыбнулась. Она знала, что рано или поздно Касамацу задал бы ей этот вопрос — капитан же, требовательный, вечно хмурящийся и чуточку сердитый. Единственный, кто не подлизывается, не краснеет при ней, точнее, пытается скрыть смущение под раздражением. Как и сейчас, например. Мужчины такие предсказуемые. Впрочем, он спросил почти спокойно, почти без интереса, без раздражения и упрека. Кисе подняла голову и положила подбородок на колени, чуть надув губки и глядя строго вперед. Касамацу стоял справа от нее и открывал бутылку с водой. — Скажи, Касамацу-чии, я вредная девчонка? Он нахмурился, глотнул воды, еще несколько секунд подумал и наконец ответил неуверенно. — Ну, да… Она вздохнула. Да уж, такая она и есть. Дайки это наверняка раздражало. А вот Ре была совсем-совсем другой. — Но невредные девчонки… — продолжил Касамацу, — и не девчонки вовсе, в принципе. Кисе повернула к нему голову, улыбнувшись. — Есть и совсем не вредные, поверь. — Никогда не встречал. По-моему, это у вас в крови. Она немножко посмеялась, хоть ей до сих пор было чуточку тоскливо. — А я вот встречала… Такие ангелочки во плоти, делающие все для других и плюющие на себя. Касамацу присел рядом, наблюдая за игрой первогодок. — Такие девушки… слишком скучные. С ними… не комфортно, что ли. Кисе смотрела на него, такого чуть сердитого, требовательного капитана, раздающего указания первогодкам, и ей хотелось улыбаться. Она признала его силу, она уважала его стремления и теперь она увидела в нем сильного… мужчину. На ее лице тут же заиграла шаловливая улыбка, захотелось немножко пококетничать. Она придвинулась чуть ближе и легонько ткнула его локтем в бок. — Значит, тебе нравятся вредные, капризные девчонки вроде меня? Он перевел хмурый взгляд на нее, посмотрел в улыбающиеся глазки, немножко сузил свои глаза и поджал губы. «Вот самодовольная девчонка!» — так и читалось на его лице. Кисе знала, что и его смогла охмурить. Она иногда чувствовала его наблюдающие взгляды и наслаждалась — даже такой требовательный и строгий парень не смог устоять перед ее красотой. Это льстило, это воодушевляло и не могло не радовать. А еще очень забавляли его собственные притязания, нежелание смириться с рождающейся симпатией. Он был таким милым, когда всеми силами пытался отрицать, что его безумно тянет к ней. — В девчонках, вроде тебя, преобладает то, что мне совсем не нравится. — И что же это? — ничуть не обиделась она, уверенная, что держит его на коротком поводке. Улыбалась непозволительно дерзко с хитрым прищуром и шептала совсем-совсем близко от его губ. А он крепко держался, даже не краснел. И это ей очень нравилось — хотелось играть или, вернее, заигрывать дальше, ждать, когда он сдастся. — Самовлюбленность. И лисья хитрость. — Он отвернулся, выветрив ее игривое настроение, зарождающееся возбуждение и такую дерзко-страстную обстановку. Кисе вздохнула и встала. Все-таки он весь такой правильный, собранный, требовательный. А ей нравилось шалить и совершать то, что не совсем правильно. Зато он поднял ей настроение, снова вернул желание блистать и улыбаться, вернул уверенность в себе — Сакурай-чии действительно слишком скучная и в ее присутствии, при ее бесконечных извинениях и неуверенности никто не может чувствовать себя расслабленно. Дайки ни за что не обратит на нее внимания. И так будет лучше для всех. — ...К тому же, ты принадлежишь другому, — шепотом добавил Касамацу, провожая ее хмурым взглядом. *** — Я… Я люблю тебя. Аомине все не мог выкинуть из головы ее взгляд, когда она говорила это. Тощая, слабая, неуверенная в себе бледная поганка. Маленькая тень за его спиной, но не как Тецу — он всегда ощущал ее присутствие, замечал и знал, что она где-то рядом. Маленький хвостик, который всей душой болел за Тейко. Аомине не знал, почему и зачем ей это, но в ее отсутствие ему не хватало того восторженного взгляда с третьей-четвертой (а позже и дальше) скамьи зрителей. Она была странной и непонятной. Вроде бы совершенно простой, но одновременно слишком сложной. Когда она забросила трехочковый там, под дождем, он просто не мог пройти мимо. Она стала его тенью, ощущаемой; незримой опорой и поддержкой где-то за спиной, но с того дня ближе. Иногда раздражали ее бесконечные извинения и неуверенность, но она давала ему намного большее — уверенность и ощущение силы. С какой стати ей так стараться для других? Всю себя отдавать другим. Теперь все стало понятно. Она все делала для… не других, а другого. Для него одного. Теперь он понимал это. Но совершенно не мог понять свое отношение к ее признанию. У него была Кисе — просто Рета, и с ней было классно. Иногда раздражали ее кривляния и вредность, но она давала ему… большее? Аомине вспоминал сутулую, тощую фигуру Ре, убегающую скорее прочь из кофейни. Наверное, ей было невыносимо тяжело находиться там, видеть его вместе с Ретой, просто стоять и слушать их. Она обнимала себя костлявыми руками, впиваясь пальцами в шерстяной свитер. Она смотрела на Рету с сожалением, завистью и болью. Кисе сказала ей что-то — Ре устало опустила голову и руки, промямлила что-то и развернулась. — Что ты ей сказала? — спросил Дайки, когда Рета вернулась к нему. Она посмотрела на него с небольшим укором и будто бы обидой, но затем просто виновато, немножко раздраженно села на место и отвернулась в окно, так ничего и не сказав. На следующий день Сацуки сказала, что Сакурай бросает баскетбольный клуб. Почему-то эта весть его практически взбесила. Неужели она занималась баскетболом только из-за него? Если так, то… она его разочаровала. В ней был сокрыт талант, с мячом в руках она действительно выглядела сильно, хоть сама это вряд ли признавала. Извинялась за свои броски перед противниками и попадала всегда в цель. На свою последнюю тренировку она удосужилась прийти и играла как никогда великолепно, выкладываясь на полную. Он наблюдал за ней в тени, как она за ним всегда. Ему казалось, что так она прощается. С ним и с рыжим миром. Тренировка подошла к концу, другие девушки стали расходиться, а она оставалась — ей не хватало. Аомине понял, что она любила баскетбол и не хотела с ним прощаться. Уже темнело, она совсем устала, скоро должен был подойти охранник и закрыть зал. Последний мяч она не забила, обессилено пустила в пустоту без цели, он ударился о кольцо и отскочил. Ре одиноко (так она, по крайней мере, думала) стояла в центре площадки и восстанавливала дыхание. Отлетевший мяч Дайки поймал в свои руки и тихо направился к ней, крутя его на пальце. Возможно, она уже давно поняла, что он здесь, так как совсем не удивилась приближающимся тихим шагам. — Ты бросаешь баскетбол? — спросил он прямо. — Нет, — спокойно ответила она. Пока он слабо понимал, что это значит, но обреченный тон, которым она говорила, намекал как раз на то, что это конец. — И как это понимать? — он обошел ее и посмотрел в лицо. Точнее, постарался сделать это, так как ее голова была опущена. — Я ухожу из Тоу, мне здесь не место. Аомине резко остановил крутящийся мяч и сжал его в своих ладонях. — Это Рета что-то сказала тебе? — Кисе-сан здесь не причем, я сама так решила. Она подняла голову, несмело посмотрев на него, словно в последний раз позволила себе такую маленькую, но важную прихоть. Он стойко принял ее взгляд, быть может, и ее чувства, а она не смогла, не выдержала его прямого взгляда. Чуть покраснела, неловко захлопала ресницами, вновь опустила голову и, тихонько вздохнув, начала разворачиваться. — А баскетбол?.. — попытался остановить ее Дайки, легонько подав ей мяч. Она поймала его, не растерявшись ни на секунду. Аомине готов был поспорить, что мяч питал ее, заряжал силой и уверенностью, был греющим, озаряющим солнцем в тонких руках. — …есть и там, куда я уеду. — Она обессилено кинула мяч к другим, покоившимся в специальном контейнере, оставила питавшее ее солнце и направилась к выходу, но Аомине резко схватил ее за локоть. — А я? Она нервно вдохнула воздух, заморгала быстро и посмотрела на него с болью и просьбой не топтаться больше по разбитому сердцу. — А ты остаешься недосягаемой звездой. Я была глупа, когда верила, что смогу дотянуться до такого, как ты, — она улыбалась горько, а в глазах проступили слезы. — Пора положить конец моей глупой мечте и отпустить тебя. Она вновь опустила голову, и Дайки грубо поднял ее за подбородок, сделав шаг ближе, сократив расстояние и посмотрев ей в глаза. Заставив ее смотреть ему в глаза при таких важных словах. — А ты сможешь? Она задышала нервно, словно задыхалась, и он чувствовал ее дыхание на своей коже. — Я… — прошептала Ре, поджав губы, которые слегка подрагивали. Что бы она ни сказала дальше… ему было плевать. Он впился в ее дрожащие губы, поцеловал нахально и грубо. И, кажется, только сейчас понял, что она нужна ему. За спиной или перед глазами, неважно — просто рядом, всегда. Она была слишком слабой и не могла сопротивляться его напору, он прижал ее к стене, продолжая целовать жадно и нагло. Она собрала все силы, чтобы оттолкнуть его ненадолго, опустить голову и шепотом взмолиться: «Пожалуйста, не надо…» Ее руки упирались в его грудь, они дрожали и были совсем слабыми. Аомине взял их за тонкие запястья, ему не составило никакого труда раздвинуть в стороны эти тощие, трясущиеся руки и продолжить целовать ее. В губы, в щеку, шею. Сакурай дрожала и медленно скатывалась вниз по стенке — коленки подкашивались, еле держали. Аомине чувствовал ее слезы, ее прерывистое дыхание, ее холодные, легкие, как прикосновение первого снега к оголенной коже, поцелуи в ответ, ее тонкие, дрожащие руки на своих плечах или шее. Он обнимал ее, держал крепко в своих руках и не давал упасть. Не давал уйти. Не знал, что будет дальше и как быть с Ретой, но… ни за что не собирался отпускать свою преданную Ре.