Посторонний

"Что происходит?" Этот вопрос не переставая крутился у него в голове. "Кто все эти люди? Куда мы едем? Столько суеты вокруг. Я... Я не могу пошевелить руками. И.. Да, и ногами тоже... Как холодно. Люди говорят о чем-то, но я не могу понять о чем. Как будто пакет одели на голову, ничего не слышно. Только гул. Или может это просто гул в моей голове? Он все заглушает? И какое то странное чувство. Я не могу понять, что это. Нет, это не боль, но что тогда? Черт, как же трудно думать, я не могу сосредоточиться. Так голова раскалывается. И.. Еще.. Я хочу спать... Нет, нельзя. Не сейчас. Я.. просто закрою глаза. Веки такие тяжелые..." "Где я? Белый потолок, тусклый свет из окна, капельница, какие то аппараты подключены к моему телу. Да, я в больнице. Хочу привстать, осмотреться. Хочу позвать на помощь, но не могу. Тело не подвластно мне. Как странно. То непонятное чувство прошло, но в голове все еще стоит гул. Он мешает мне. Уберите его! Я не хочу находиться здесь! Что случилось? Скажите мне. Кто-нибудь... Пожалуйста....." "Сколько я здесь? Я не чувствую времени. Может неделю, месяц, день, может быть и час, я не знаю. Иногда ко мне приходят врачи, пару раз был полицейский, он что то спрашивал, но я не смог понять что. Почему никто не навещает меня? Жена, дети, друзья. Стоп. Стоп, есть ли у меня жена? Дети? Сын или дочь? Я.. Я не помню... Кто я?" Эти слова эхом отдавались в его голове. Мерзкий холодок прошиб до самых костей. "Кто я? Кто я? Кто я?" Все громче и громче звуча, вопрос этот не давал покоя. Бесконечно, день за днем, не давая спать, сводя с ума своей назойливостью. Хотелось закричать, закричать что было сил, чтобы заглушить его, но он не мог. Он ничего не мог. Оставалось только бездвижно лежать на больничной койке, не в силах ничем себе помочь. Один на один. Он и страх. Страх пугающей неизвестности. "Ко мне так никто и не пришел. Давно ли я тут? Будто вечность прошла. Все тот же потолок, 12 ламп, левая раздражающе мигает. Неужели я одинок? Совсем один на всем свете? Ни родных, ни друзей?" На глаза невольно навернулись слезы." Но рано или поздно я смогу хоть что то узнать, это не может длиться вечность." Эта мысль обнадеживала, но покой не приносила. Покой могли дать только ответы. Ответы на все. И не важно, хорошие они или плохие. Уже не будет той неизвестности. А это главное. "Сегодня снова приходил инспектор и о чем то разговаривал с врачом. Инспектор при разговоре все время указывал на меня. Я смог различить только несколько слов: "скоро", "дом 32" и "Томас". Я тщательно обдумывал его слова. Может быть Томас - мое имя? Нет, не помню. Но оно мне нравится. Пока что буду Томасом, а дальше уж посмотрим. Дом 32.. Может быть это и мой дом. А может быть и нет. Вспомнить бы хоть что-то! Скоро.... Гул усилился, не могу думать. Как же громко! Мне.. Мне надо поспать. Проснусь - буду думать дальше... Меня зовут Томас..." И он уснул, погрузился в неспокойный мир его сознания. В сон без сновидений. Но это лучшее, что он мог сделать. И теперь у него есть имя. Томас. Томас... Да, это спасало от безумия, овладевавшего им. Читатель может подумать, что это глупо - давать самому себе имя, но оно было единственной вещью, которая связывала его с реальностью. Томас стал обычным человеком с обычным именем, а не безликим существом, сущность которого пугала его самого. Все встает на свои места. Тьма понемногу начинает отступать. Свет близок, и, что не маловажно, Томас чувствовал это. "Нет, ничего не приходит в голову. Пусто. Гул утихает, с каждым днем все тише. Скоро все кончится, сейчас главное - терпеливо ждать. Быстрее, пожалуйста! Быстрее...." "И все таки, кто же сделал это со мной? Что случилось? Если это было нарочно, то кто-то действительно меня ненавидит. Но это могла быть это и случайность..." "Да, слух начал возвращаться! Жаль, слушать мне тут некого. Стало лишь тоскливее. Где то за дверью мимо проходят люди, слышны их разговоры и шарканья ботинок по коридору. Это бесполезно! Когда же я смогу говорить? Я думаю, скоро. Терпение, терпение. Сегодня я заметил, что и врач не смотрит в лицо при осмотре. Но разве я не иду на поправку? Странные люди. Или это я странный? Вопросы, вопросы... Надо привести мысли в порядок. Но не сейчас.. Я должен отдохнуть...." Вдруг посреди ночи Томас проснулся."Я... Я чувствую! Или мне кажется? Может быть я просто сплю? Нет, определенно. Мои губы. Я чувствую их!" И в этот момент он улыбнулся. Улыбка была кривая, слабая, не похожая на ту, что мы привыкли видеть на лицах наших друзей и знакомых. Но она была искренняя. Наверно, самая счастливая улыбка на свете. Он смог, он преодолел этот барьер, который так долго казался чем-то неприступным. Это победа, которую он одержал в одиночку. Победа над собой. А это, пожалуй, самая сложная война любого человека. Теперь все позади и после бури наступило затишье. Томас так и пролежал всю ночь, не в силах убрать улыбку с лица. Да и зачем? Он был счастлив. "Что за странный аппарат подключен ко мне? Столько кнопок и трубочек, как на космическом корабле. Будто в космос хотят запустить. Мог бы вечно его разглядывать. И мигает еще что-то. Забавно." Он издал звук, похожий на подобие смешка. "Теперь я могу приподнимать голову. Иногда в палату приходят медсестры. Они стараются не смотреть на меня. Черт побери, что случилось? Неужели со мной все так плохо? Ответьте мне! Почему молчите?! Хватит играть со мной в молчанку! Мне надоело! Хватит!" "Сегодня я смог повернуть голову к окну. На подоконнике лежал белый пушистый снег. Как он сверкал на солнце! В тот момент мне стало так спокойно. Проснулось то чувство, которое я ни разу за время пребывания здесь не испытывал. Это теплое ощущение надежды. Не большое, как тлеющий уголек у потухшего костра, но так приятно греющий мои замерзшие руки. Потом окно зашторили. Я так и не понял зачем. И сново комната помрачнела, боль вернулась. Боль не телесная, хотя я чувствовал, что потрепало меня не слабо. Душевная же была много сильнее. Надоело! Надоело так существовать! Когда все это кончится?" Прошло уже достаточно времени, по-немногу и руки начали приходить в порядок. От нечего делать, Томас просто поднимал и опускал их, тренировался сжимать в кулак. Медленно проходили бессонные дни в палате. Количество плиток на потолке уже было неоднократно посчитано, разделено и умножено на количество ламп и несколько пришедших в голову чисел. Вдруг, прервав Томаса на умножении на пятизначное число, в комнату вошел полицейский. Он взял стул и присел рядом с койкой. Сердце бешено заколотилось. - Доброе утро, Дэвид. Вы не помните меня? - Д..Д....Дэвид?-, голос его еще не окреп, был немного охрипший, тихий. - Ваше имя Дэвид. А мое - инспектор Ринстон. Не помните меня? Ну конечно. Вы ничего не помните? Вообще? - Имя.. Томас. Чье оно? - Оно принадлежит вашему сыну. Принадлежало. - Что с ним? Он погиб?,- сново мерзкий холодок,- А как другие родственники? Где они? - Вся ваша семья мертва, Дэвид. Жена, две маленькие дочки и старший сын, все. Сердце болезненно заныло и хотело вырваться из груди. Сколько не пытался, Томас не мог их вспомнить. Никого. - Инспектор..-, дыхание прерывистое, еще труднее говорить,- что с ними случилось? - Их убили, Дэвид. Инспектор произнес это грубо и холодно, как будто ответил, который сейчас час. В висках застучало. Вдруг гул, давно позабытый, ударил в голову. Он один. Совсем один. Томас решил задать последний, решающий вопрос. Более ему сейчас знать не нужно. Он собрал последние силы и на столько внятно, на сколько это было возможно, задал его: - Кто убил мою семью? - Тот же человек, из-за кого ты сейчас тут лежишь. - Так кто же? - Ты, Дэвид. Знакомо ли вам то ощущение, когда вы летите в бездонную пропасть? Сначала оцепенение, потом жалкие попытки остановиться. И когда вы понимаете, что все бесполезно, бессильно падаете во тьму. Глаза обращены к пятну света вдалеке, но оно медленно удаляется, становиться все меньше и меньше, пока совсем не исчезает. Надеюсь, дорогой читатель, что ты не испытывал ничего подобного и самый ужасный пережитый тобою страх - это падение с велосипеда. Инспектор ничего более не сказал и просто ушел. "Я убил... Я - убийца..." Томас лежал, уставясь в потолок. Можно подумать, что он окончательно запутался. Но это не так. Теперь все встало на свои места, его разум наконец прояснился. И он вспомнил то, чего лучше бы не вспоминал никогда."Ведь то чувство,-подумал он,- тогда, в машине.. это было наслаждение. Я хотел их убить. Это было.. Моим желанием." Вот по середине комнаты стрит праздничный стол, звучит песня Let it snow Френка Синатры, в углу украшенная ель. Жена на кухне, готовит ужин, дети на верху. Все окна и двери предварительно заперты, ключ теперь лишь раскаленный кусок металла где-то в камине. Он берет нож, подходит к жене со спины, нежно обнимает одной рукой. Мгновение и она лежит на полу в луже крови, которая хлещет из ее шеи. Кровь бордовая, густая, теплая, сладкая. Пульс усилился, адреналин мощным потоком хлынул по венам. Поднимается на верх - девочки играют в куклы. Громкий визг - младшей затыкает рот, вторая уже не кричит. Он положил их рядом, чтобы им не было одиноко. Вышел из комнаты, закрыл за собой дверь. Обернулся. Сзади стоит старший сын. Его большие глаза полны ужаса. Как сквозь сон слышен их диалог: - Томас, почему ты не у себя в комнате? Иди, не мешай отцу. - Я... Я вызвал полицию! Они скоро приедут! Если ты им сдашься, тебя, возможно, не повесят,-как бы не пытался он выглядеть спокойно, голос дрожал, предавая его. - Никто не выйдет отсюда. А пока иди в свою комнату. - Зачем ты делаешь все это? Они ведь любили, доверили тебе. - Не мешай, Томас, ты действуешь мне на нервы. Никто не выйдет, никто не выйдет...- повторял он снова и снова. Дальше все произошло быстро, со скоростью пули, летящей в цель: драка, блеск ножа, глухой удар, резкая боль. Все это так живо и отчетливо пронеслось в его голове, как будто он помнил это всегда, но пытался забыть. И тут Томас зарыдал. Со всей силы, громко, навзрыд. Этого ему и не хватало - выпустить тот гигантский и туго спутанный комок эмоций, который скопился за время всего этого безумия. Он рыдал до тех пор, пока, обессилев, не заснул. Инспектор Ринстон вошел в палату. Томас неподвижно лежал, открыв глаза. - Здравствуй, Девид. Ответа не последовало. - Через пол года тебя должны перевести в тюремную больницу - врачи говорят, ты идешь на поправку. Потом будет заседание по твоему делу, и, скорее всего, тебя повесят. Я подумал, ты должен знать об этом. Молчание. Подождав немного, Ринстон направился к двери, но вдруг, застыв в проходе, обернулся. - ... Может... У тебя есть вопросы, если ты еще ничего не вспомнил? Томас так и лежал, смотря куда-то вдаль. - Ладно... Если буду нужен, медсестра знает мой номер. На этом он закрыл дверь. Каблуки ботинок застучали по коридору. На часах 2 ночи. Сон инспектора прервал дребезжащий телефонный звонок. Он нехотя поднял трубку: - Инспектор Ринстон слушает. Минуты две он внимательно слушал кого-то на другом конце провода. - Ясно, скоро буду. Он положил телефон обратно на тумбочку и тяжело вздохнул. - Что там, дорогой?,- спросила его жена, потерая глаза. - Этот дурак отключил себе аппарат жизнеобеспечения. Дэвида уже выносили из палаты, когда Ринстон был на месте. Его худощавое тело было накрыто белой простыней, глаза были впалыми, лицо серым. Впервые за полтора года его вывели в свет. Но, увы, он не дожил то этого момента. И тут инспектор подумал, что это, наверно, был для него лучший выход. Столько боли, тоски и непонимания скопилось в маленькой душе этого человека. До комы и после в нем как будто было две противоположные личности. Первая - злая, хитрая и кровожадная, можно сказать даже безумная. Вторая же -мягкая, испуганная и потерянная. Но теперь, пожалуй, он был счастлив. Не мог бы человек в одиночку пережить все то, что было пережито мистером Дэвидом. Так подумал инспектор и снял шляпу, провожая Томаса в далекий путь.