Метафора.

Эпиграф — краткое изречение (пословица, цитата), которое автор помещает перед произведением или его частью, чтобы помочь читателю понять главную мысль.

Крис думает о жизни литературоведческими терминами. Крис думает о жизни, и она кажется ему полной клише и неуместных гипербол. За его окном - не двор с орущими детьми и серым снегом, за его окном пейзаж: кружащийся вихрь снежинок, сверкающие сосульки, витые узоры изморози на звонком стекле окна, пропускающего пронизывающие сквозняки в квартиру, и белоснежные газоны где-то далеко внизу, белоснежные, как новый документ, открытый в текстовом редакторе. Курсор моргает, будто двигающийся взад-вперед маятник часов, напоминающий, что сроки поджимают и его литературный агент скоро будет обрывать телефонный провод. Что ж, хоть какая-то компания, кроме его кота. Кота Крис завел вскоре после смерти его любимой собаки, и этот кот был её антитезой. Если собака была сжатой пружиной, всегда готовой прыгать за упругим мячиком на другой конец площадки и защищать Криса ценой своей жизни, то кот - клубок вечно лезущей шерсти, которому было лень даже царственно доползти до своей миски с едой, и который бы и ухом не пошевелил, даже если бы Крис вдруг поджег себя в припадке разочарования во всем сущем. Разве что обошел бы его обгорелые останки через пару дней и выразил мяуканьем свое разочарование в том, что сгоревший Крис не желает его кормить. Крис вздыхает и вновь смотрит на экран. Он уже придумал миллион сравнений для его хрустящей, режущей глаза белизны. Она - как отбеливатель, залитый в глотку в безумной попытке оборвать жизнь; она - как стены больничной палаты, на которую безнадежно больной смотрит день и ночь, мечтая о той жизни, которую оборвали глотком отбеливателя; она - букет из двух лилий, опущенных на могильную плиту, складки платья неверной невесты; она - порошок кокаина, такого же наркотика, как работа писателя; она - снег, запорошивший все мысли и не оставляющий в мозгу ничего, кроме белого шума. У Криса обычно нет проблем с тем, чтобы писать - скорее, у него есть проблемы с тем, чтобы не писать, не вести карандашом по шершавой бумаге в одиночестве детской, не нажимать на тугие, непослушные клавиши печатной машинки его дедушки, не писать рассказы на задней парте на уроке химии вместо того, чтобы вести конспект, не позволять пальцам летать над его первым ноутбуком. Истории всегда были с ним, рождались в его голове, настолько живые, что в детстве он не всегда понимал, где правда, а где ложь, и абсолютно серьезно рассказывал встревоженной матери, что он плавал на далекий остров, где сражался с пиратами и спас у них из плена говорящего стихами попугая. Детский психолог, к которому его отвели, сказал, что для его возраста это абсолютно нормально, и беспокоиться следует лишь если подобные тенденции останутся у него в более зрелом возрасте. К более зрелому возрасту Крис уже понял, что то, что рождается у него в голове, лучше выплескивать на бумагу и держать при себе. В конце концов, все лучшие писатели были не от мира сего. Для того, чтобы положить жизнь на творчество, надо быть безумцем. Для Криса никогда не было вопросом, кем он хочет стать, когда вырастет. Крис вырос. Он писал, захлебываясь буквами и слогами, в своей тесной квартирке в небоскребе на окраине большого города, в кофейне неподалеку, в парке, в баре и в метро. Он писал, пока не выплескивал все и не сидел, глядя на экран, пока его кофе не остывал, а метро не закрывалось. Когда он возвращался домой и открывал старую обшарпанную дверь, квартира пустовала, за исключением кота. Она была типичным образом квартиры одинокого героя - одна синяя зубная щетка в стаканчике у зеркала, несколько рубашек в излишне большом шкафу, не заправленная с утра односпальная кровать. Его личная романтическая драма. Крис давно уже с ней смирился, потому что мало кто готов терпеть саркастичного человека, вечно уткнувшегося в экран монитора и нажимающего кнопки, как зомби. Или, что хуже, просто глядящего в экран. Как сейчас. Крис зарывает пальцы в спутанные волосы и вздыхает. Затем оглядывается вокруг, будто надеясь увидеть в чем-то столь привычном и сером новый свежий образ. Корабль в бутылке на покосившейся полке, а рядом с ним - запылившаяся бутылка коньяка. На секунду Крис задумывается, не стоит ли ее открыть, но быстро отбросил эту идею, потому что коньяк - “ликер богов” Гюго, лишь когда он вскрыт для празднования, положим, новой выпущенной книги, а когда он распивается по сто грамм для вдохновения, это уже банальный Хэмингуэевский алкоголизм. Крис закусывает губу и кидает взгляд на переплетенные пальцы перед тем, как решиться прибегнуть к крайней мере. К тому, что всегда дает заряд вдохновения, но примешивает к нему дозу скручивающей душу тоски в объеме один к трем. Он набрасывает на плечи темно-синий плащ (синий цвет преследует его, и это могло бы быть усилением образа одиночества главного героя, но не всё литературный образ даже в его голове). Лифт опять не работает и Крис спускается по лестнице, вспоминая недавно написанную сцену из своей последней работы - героиня, затянутая в алый корсет, сбегает по мраморной лестнице, а за ней спешит королевская стража. На лестничной площадке между третьим и вторым этажом спит бездомный. Не то, чтобы Крис не мог жить в реальном мире, вне своей головы, но ему не очень хочется. Реальная жизнь скучна, полна одинаковых картонных персонажей и бытовых рутинных ситуаций. Крис вовсе не главный персонаж в реальной жизни, а быть персонажем третьего плана скучно. Но такие, как он, не становятся главными персонажами. Немного свихнувшиеся из-за переизбытка образов в голове писатели, мечтающие быть где и когда угодно, но лишь не здесь и не сейчас, могут лишь дать главному герою мудрый совет, о котором он тут же забудет и попадет из-за этого в какую-нибудь передрягу, из которой геройски выберется. Вечернее выступление в баре уже наступает, и Крис тихо проскальзывает в двери и аккуратно садится за столик. Кудрявый парень, как всегда, на своем месте. Он сидит за пианино и его пальцы пляшут над клавишами так же быстро и умело, как пальцы Криса над клавишами ноутбука. Он поет, поет какую-то медленную песню о любви, текст которой Крису абсолютно не важен. Наверное, в исполнении кого-то другого она бы звучала скучно и заунывно, но его голос прошивает зал насквозь разрядами холодно-голубого электрического тока и успокаивает его нежными переливами янтарного меда на солнце. Крис не понимает, почему некоторые люди в зале разговаривают. Он не понимает, почему вся вселенная не останавливается ради того, чтобы послушать этот голос. Этот голос - лучше всего, что он когда-либо мог представить у себя в голове. Этот голос не передать ни одним образом, ни одной аллегорией, ни одной метафорой. Весь этот парень - метафора. Метафора для того, что случилось не с Крисом, метафора для того, что пока он писал о любви в своих книгах, кто-то проживал ее. Кто-то наверняка целует этого парня в небритую щеку, кто-то готовит ему тосты с утра, кто-то зарывает пальцы в его кудри, кто-то, улыбаясь, слушает, как он играет на пианино в их светлой, обставленной собранной им мебелью из Икеи квартире, кто-то крепко обнимает его ночью. И этот кто-то не Крис. Никогда не будет у него немного колючих поцелуев, не будет намазанных паштетом тостов, не будет посвященных ему песен, не будет солнца над ними. И в общем-то, оно и хорошо, что так. Потому что Крису бы уже никогда не захотелось возвращаться в реальность в его голове, а без нее он ни на что не годен. Пусть во вдохновении замешана тоска, самое лучшее рождается из смеси боли, безумства и одиночества - и этого у Криса всю жизнь было сполна. Крис выпивает всю бутыль коньяка, когда пишет новую главу этой ночью, не останавливаясь ни на секунду.