Bilberry

Сон. Приснилось, что это написала Настя. А на самом деле оказалось, что я. Прекрасный день переходил в свою вторую половину. Время двигалось, пожалуй, ближе к пяти. Солнце, нещадно палившее землю и раскаливающее песок так, что по нему голыми пятки не пройдешься, а с как-то с воплями и подпрыгиваниями мчишься прямо к воде, еще висело высоко-высоко и, на первый взгляд, даже не думало опускаться, но пройдет еще час, и неумолимо, нехотя оно потащится вниз, чтобы его проглотило жирное море. Солнце светило. Море плескалось, лениво и как-то раздраженно накатываясь волнами на берег с каким-то грязно-бурым песком, полных рассыпчатого ракушечника, выброшенных пластиковых пакетов и стаканов, вероятней всего, из-под пива, зеленых комков водорослей, слипшихся между собой, и дохлых лиловых медуз. Пляж был полон. Тетек, уваливших свои жирные телеса на песок и грузно пыхтящих, мужиков, обливающихся потом, недовольных мамаш, что-то обсуждающих друг с другом и время от времени покрикивающих на своих чад. Дети играли. Тыкали палками в медуз, жаловались на жару, устраивали истерики, голосили, что им не купили очередную игрушку или не удовлетворили очередную мимолетную прихоть, мамаши за это орали, дети истерили еще больше, и, в общем, получить удовольствие в этом гвалте было почти невозможно. Люди сидели у моря. Почти у самой воды, потому что песок здесь был не так обжигающ и дышалось значительно легче. Придвинув вплотную к границе, очерченной волнами, свои шезлонги и полотенца, они заняли все свободное место, и пройтись по морю было очень проблематично. У воды разговаривали преподаватели. Гризельда, которая со словом "купальник сочеталась странно, но сочеталась, выставив на показ бледное, нескладное, тощее тело и от того чувствовав себя весьма неуютно, постоянно подозрительно озираясь по сторонам, Фарагонда, которая, похоже, совсем не стеснялась оголяться при молодежи, при своих ученицах, расположившихся по пляжу то тут, то там, и Саладин, демонстрировавшийся закаленный бесконечными тренировками и сражениями торс, уже слегка загоревший. - Ученики, - говорила Гризельда, - совсем распустились. У нынешнего поколения абсолютно нет чувства стыда. - И не говорите, Гризельда, - поджимал губы Саладин, - я совершенно не ожидал такого от своих специалистов, первоклассных и образцовых войнов, которые всегда отличались строгой дисциплиной. - Вытворять это прямо здесь, под носом преподавателей, в воде, где купаются окружающие!.. - задыхалась от возмущения Гризельда. - Да... Да... Да в наши годы подумать о таком никто себе не позволял! - И когда мы подняли на них глаза, они даже не растерялись. У этих, у этих... - в словарном запасе у Саладина не находилось слов, как охарактеризовать своих учеников и учениц из Алфеи. - Даже ни капли стыда не возникло. - Верно говорите, Саладин, - распылялась Гризельда, - они, они... Он завершил свое дело до конца, кончил прямо в море, где, между прочим, купаются люди, а эта девица, которую я даже феей назвать не решусь, лишь противно загоготала и бросилась прочь, вперед. - И ладно еще эти. Чуть подальше обнаружились еще одни, так ведь там все изощреннее было. Один вставлял ей в задницу, другой - в рот, а ведь недалеко от них плескались дети. Дракон, Гризельда, - пожимает плечами Саладин, - мне самому неприятно говорить об этом. Подумать, до чего... До чего распустились наши ученики! - Необходимо принять меры! - взывала к справедливости Гризельда. - Совершенно точно, моя дорогая Гризельда! - соглашался с ней Саладин, от чего Гризельда сияла, как начищенная до блеска сковородка. - Сегодня же вечером я выясню имена всех виновных, и они понесут строжайшее наказание. - Вплоть до исключения... - Вполне вероятно, что вопрос об исключении будет стоять в отношении этих учеников, - кивал Саладин. - Я всегда восхищалась вашей мудростью и благоразумием, Саладин, - усмехалась Гризельда, в мыслях уже предвкушая расправу над нерадивыми феями. - Уж я-то это точно так не оставлю. И документы на исключение этих девиц по возвращению в Алфею будут лежать на вашем столе, собственноручно подписанные вами, не так ли, Фарагонда? Фарагонда? Фарагонда улыбалась. Смотрела вдаль, вспоминая что-то свое, изредка прислушиваясь к тому, о чем говорят Гризельда и Саладин. - Конечно, Гризельда, - кивнула она, - мы обязательно примем все возможные меры... Гризельда, получившая одобрение, вновь засияла. Фарагонда, поняв, что от нее больше ничего не требуется, вновь погрузилась в себя.

***

Прекрасный день переходил в свою вторую половину. Время двигалось, пожалуй, ближе к пяти. Солнце, нещадно палившее землю и раскаливающее песок так, что по нему голыми пятки не пройдешься, а с как-то с воплями и подпрыгиваниями мчишься прямо к воде, еще висело высоко-высоко и, на первый взгляд, даже не думало опускаться, но пройдет еще час, и неумолимо, нехотя оно потащится вниз, чтобы его проглотило жирное море. Солнце светило. Море плескалось, лениво и как-то раздраженно накатываясь волнами на берег с каким-то грязно-бурым песком, полных рассыпчатого ракушечника, выброшенных пластиковых пакетов и стаканов, вероятней всего, из-под пива, зеленых комков водорослей, слипшихся между собой, и дохлых лиловых медуз. Пляж был полон. Тетек, уваливших свои жирные телеса на песок и грузно пыхтящих, мужиков, обливающихся потом, недовольных мамаш, что-то обсуждающих друг с другом и время от времени покрикивающих на своих чад. Дети играли. Тыкали палками в медуз, жаловались на жару, устраивали истерики, голосили, что им не купили очередную игрушку или не удовлетворили очередную мимолетную прихоть, мамаши за это орали, дети истерили еще больше, и, в общем, получить удовольствие в этом гвалте было почти невозможно. Люди сидели у моря. Почти у самой воды, потому что песок здесь был не так обжигающ и дышалось значительно легче. Придвинув вплотную к границе, очерченной волнами, свои шезлонги и полотенца, они заняли все свободное место, и пройтись по морю было очень проблематично. Триша тоже сидела у моря. Смотрела вдаль, поджав под себя колени, смотрела какими-то помутневшими, темно-синими глазами. Ветер ленивыми, но резкими порывами как-то гаденько поднимал в воздух песок и сыпал на жирные телеса теток, на недовольных мамаш, их чад и обливающихся потом дряблых мужчин. Все возмущенно хмыкали, но поделать ничего не могли и лежали на песке, в душе искренне возмущаясь и ратуя на плохую погоду. Все нипочем, кажется, было лишь ученикам Алфеи и Красного Фонтана, правда, сейчас их тут почти уже не осталось, но они все еще попадались среди других туристов, отличались шикарными фигурами, новенькими купальниками и купальными шортами, уже загоревшими телами, сияющими улыбками и, несмотря ни на что, хорошим настроением. А так ничего нового не было. Все повторялось снова, из года в год, туристы вели себя точно так же, как и в прошлом сезоне, ветер дул так же, как и вчера, солнце смеялось себе каждый день, а море... Море было незыблимо-вечно, приглашая и утягивая в свои глубины всех желающих и не очень. Сегодня было двадцать пятое июня, и этот день, пожалуй, для Тришы наполнялся особой печалью. Она всегда проводила его так: здесь, на море, сидела неподвижно у самой кромки воды, среди вопящих детей и орущих мамаш, стеклянным взглядом темно-синих глаз смотря на воду и не замечая никого вокруг. Таким же стеклянным взглядом смотрела ее сестра, когда ее нашли на берегу. Вот здесь, на этот самом пляже. Наткнулись на нее посторонние люди, когда Лайла лежала, глядя потускневшими зелеными глазами в небо. Триша часто любила гулять у кромки воды. В тот день она тоже увидела свою сестру. Триша присматривалась издалека: казалось, что она просто загорает на пляже, правда, почему-то без шлепанец и полотенца. Она подошла ближе и поняла, что ошибается. Сестра была абсолютно мертва. Уже чуть позеленевшая, вспухшая, до чертиков неподвижная, а раскрытом ртом и стеклянном взглядом. Вот так она и лежала там. Двенадцатилетняя девочка, которую унесло море. С тех прошло пять лет. Ныне девятнадцатилетняя Триша приходила сюда каждый год. Каждое двадцать пятое июня она садилась на берег у самой воды и смотрела вдаль, молчала и не думала ни о чем. А жирное море плескалось, готовясь в очередной раз проглотить солнце. Недалеко от нее громко возмущалась какая-то тощая дамочка, и хорошо слаженный мужчина с седыми волосами вторил ей, вдвоем они обсуждали всякие "непотребства, что вытворяют эти ученики". Триша лениво прислушивалась к разговору. Пять лет назад море унесло ее сестру. Пять лет назад море вернуло ее, неживую, навечно застывшую. Отдало, так сказать, оболочку, оставив и затянув в себя душу. Триша смотрела на воду и вдруг резко почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, она повернула голову и увидела, что женщина, сидевшая рядом с взбудораженной тощей дамочкой и седым стариком, молчала, улыбаясь чему-то, и смотрела прямо на нее. На миг их глаза встретились. Триша вздрогнула, потому что ей стало почему-то не по себе, и она сразу же отвернулась, снова смотря на воду. Женщина сразу же вылетела из головы. Дамочка и седой старик обсуждали меры, которые они предпримут, визжали дети, орали мамаши, бурчали тетки, мужчины средних лет читали газеты, ученики Алфеи и Красного Фонтана играли в пляжный волейбол и загорали, делая фотографии, а Триша сидела, поджав под себя колени, и, чуть покачиваясь, смотрела на воду. Порывистый ветер, тот самый, что гаденько надувал на теток песок, трепал ее рыжие волосы, заплетенные в косу. Триша не замечала. Триша смотрела на море, которое унесло ее сестру.

***

Прекрасный день переходил в свою вторую половину. Время двигалось, пожалуй, ближе к пяти. Солнце, нещадно палившее землю и раскаливающее песок так, что по нему голыми пятки не пройдешься, а с как-то с воплями и подпрыгиваниями мчишься прямо к воде, еще висело высоко-высоко и, на первый взгляд, даже не думало опускаться, но пройдет еще час, и неумолимо, нехотя оно потащится вниз, чтобы его проглотило жирное море. Солнце светило. А жирное море ждало.