Я не глотаю

только он не серьезно только я не глотаю … Я разбиваю машины всмятку – превращаю их в груды бесполезного, искореженного металла и битого стекла, из-под которых сиротливо выглядывают куски оборванных проводов и коричневатая, синтетическая набивка сидений. Я разбиваю машины вдребезги на каждой охоте – и свою, и чужие; и я стою над их дымящимися останками, покрытая липкой, подсыхающей кровью и черным машинным маслом, и чувствую себя ненормально счастливой. Я не привязываюсь ни к вещам, ни к местам, ни к людям. Я разбиваю машины и поджигаю мосты, и, уходя, хлопаю дверью. Я не останавливаюсь ни на мгновение – я постоянно, непрерывно двигаюсь. Мать как-то сказала, что я качусь под откос, по прямой в ад, прогорая так быстро, как только можно прогореть; в ответ я фыркнула и швырнула трубку на рычаг. Я никого не слушаю. Я обесцвечиваю волосы перекисью водорода, пережигаю их почти до белизны. Я напиваюсь в стельку после каждой охоты, просыпаюсь утром в чужой постели, торопливо одеваюсь и уезжаю на следующем же автобусе. В мою кожу въелись запахи дыма, соли и разложения – вывести их уже почти невозможно. Я двигаюсь с севера на юг и с запада на восток – от Техаса до Иллинойса, от Мэна до Калифорнии. У меня нет своей территории, которую я готова защищать, я как перекати-поле, двигаюсь по ветру. Мне двадцать три, но я по-прежнему выгляжу моложе своих лет. … У него шесть могил, разбросанных по всей Америке. Шесть надгробий, шесть памятных надписей – любимому брату, любимому сыну. У него шесть могил, и все шесть заросли сорной травой – потому что никто и никогда не приходит на них. Кроме меня. Я собираю его по кусочкам, коллекционирую оставшиеся в маленьких городках сплетни. Он был хамом, ублюдком и недоноском, он был спасителем, чудом и лучшим мужчиной чьей-то жизни. Куда бы я ни шла, куда бы я ни ехала – на каждой дороге я натыкаюсь на след Дина Винчестера, в каждом охотничьем баре меня встречают новые слухи о братьях Винчестерах. Иногда мне кажется, что он чуть ли не столп творения; иногда – что он преследует меня. … Мы трахались один единственный раз, и именно трахались, а не занимались любовью. Один раз на дорожку; быстро, поспешно и болезненно – только чтобы поставить точку в нашей безнадежной истории, довести все до логического конца. Я впивалась ногтями в его плечи, прокусывала его кожу до крови; он морщился, но не отталкивал меня. Он появился из ниоткуда, как всегда – выполз из-под земли или возник из утреннего тумана; и я обернулась уже тогда, когда он остановился у меня за спиной. На его губах была все та же мне море по колено ухмылка, он бросил на барную стойку десятидолларовую бумажку и заказал пиво. И меня впридачу. Я проснулась ближе к полудню, и солнце пробивалась в мою комнату сквозь рваные шторы, а от него осталось только воспоминание, боль между ног и вмятина на подушке рядом. Я бросила этот бар в тот же день, вечером; взяла все деньги из кассы и сорвалась с места, поехала на север, к канадской границе. Говорят, где-то там видели очередного Вендиго, но Вендиго я так и не нашла. … Я не ждала некрологов в местных газетах, не ждала сообщения в новостях, не ждала даже очередной могилы – я думала, что он просто уйдет. Когда в июне я услышала, что тот самый сукин сын Винчестер опять выкрутился, я почувствовала себя обманутой. Потому что он сделал всех. … Я двигаюсь вперед, не останавливаясь; я получаю письма с десятками штемпелей перенаправлено – дешевые открытки от матери и очередные предложения работы. Я стараюсь не оставлять следов, не привязываться к людям и не позволять им привязываться к себе. Я никогда не прощаюсь и никогда не говорю – я позвоню. Где-то на горизонте для меня уже распахнута дверь, и я влечу туда на полной скорости, потому что тормоза давно отказали. Но перед этим я никогда – никогда – не протяну руку, и не накрою чьей-то руки своей, не посмотрю кому-то в глаза и не наклонюсь вперед, через стойку, чтобы поцеловать кого-то. Может быть, я действительно сгорю быстро, но я сгорю одна. И не утяну никого за собой. ... Я не глотаю – я сплевываю. Я разбиваю машины всмятку. …