Fight, Brave! This is war.

Она была… самой яркой звездой, освещающей мой путь в неизвестное будущее. В то время меня волновало все, что происходит вокруг меня. Этому содействовал мой возраст и мое волчье сердце. Я просто недоумевал, когда слышал от своих друзей, что я совершаю ошибку. Я всегда считал, что поступаю верно; мое своенравие не позволяло кого-либо слушать, наставляя меня на верную дорогу, по которой мне было суждено попасть в Рай. Кто-нибудь из этих грешных помнит свое детство в мелчайщих деталях? Но их детство было меньше века назад. Теперь посмотрите на меня, ставшего совершеннолетним, [как вы сейчас говорите], в далеком 10 веке. Я не помню себя. Это даже лучше; я не смог бы жить с такой разрывающей мое мертвое сердце силой брошенной гранаты болью. Я мог терпеть все: то, как отец бил меня и унижал, как моя мать хладнокровно смотрела на это, чуть ли не подбадривая своего мужа. Но ЕЕ смерть я не прощу никому. Я не прощу смерть единственного человека, увидевшего жизнь в моих мертвых глазах. Все было бы не так, если бы не эта ставшая привычной боль в груди, если бы невязкая духота, в которой задыхается даже мысль, если бы не тяжесть бытия, липким небом ложащаяся на плечи. Но все так, и стены меняют форму, укрывая под собой озноб страстей, топя в камне биение крика, пуская корни прохлады во чрево души. И сердце, сердце, моя любимая Горгона — улыбается. Мы с ней были словно два алмаза – крепкие и сильные, мы боролись, мы любили. С ее появлением, я начал смотреть на мою жизнь под другим углом. Она прожила свою маленькую жизнь достойней, чем я проживаю свой 1000 год. «Какая круглая дата», - вырывается у меня с сарказмом. Стоили ли все эти годы чего-либо без нее? Без ее оливковых глаз, слишком больших для ее лица, без задорного и светлого смеха, наполнявшего пустой сосуд моего сердца, без маленьких и бледных ладошек, с азартом хлопающих мне, когда я рассказывал что-то смешное. Она любила мой смех, любила, когда мои руки обхватывали хрупкое тельце и поднимали ввысь, к облакам. Кто мог догадаться, что уже так скоро она отправится к ним?.. Это только моя вина, и никто не сможет заставить думать меня иначе. Я никогда не смогу простить себя, а никогда в моем случае чуть больше обычного. Этот ад будет захватывать меня с новой силой, каждый раз, когда я углубляюсь в себя, находя спасение в ее крохотной душонке. Но вы никогда не увидите меня плачущим, никогда не увидите, что меня гложет, потому что демон внутри меня не выйдет наружу. Уж слишком опасливо он забарикодировался на чертову кучу замков. Мне противно смотреть на себя в волчьем обличии. Я мерзок. Потому что каждый раз, когда мои кости ломаются под сильнейшим давлением души, когда я тяжко падаю на землю и закрываю глаза от боли, я вижу только одно – ее лицо. Если бы не мой горячий темперамент, если бы не ненависть, разбавленная страхом к отцу, она была бы жива. К сожалению, в этой малютке уместилось все то, что я не терпел в себе. Она рубила с топора, не задумываясь о последующем сожалении, она яростно желала избавиться от тех, кто делал мне зло, она была бы сумасшедшей и сладкой социопаткой, если бы дожила хотя бы до 15 лет. Ее действия бы приводили в ужас, даже сейчас, когда я вспоминаю ангельское лицо моей дочери, моя рука содрогается из-за гордости за ее храброе сердечко и сожаления, что я не смог воспитать монстра. Но в то время я хотел, чтобы она была маленькой девчушкой, дарившей тепло и свет приятным оттенком кожи и алыми волосами. Так все и было. - Мирида? Ты уже проснулась? – она лежит со мной на одной постели, мертвой хваткой ухватившись потными ладошками за мои нежные щеки и наклонив голову блестящими, как большие звездочки глазами заглядывает в мои человечьи глаза. На ее лице появляется улыбка почти до ушей, и, взвизгнув, она крепко и громко чмокает меня в губы, оставляя меня недоумевать и соображать, что это сейчас было. Выбегая из комнаты, она задорно крикнула что-то вроде: « Пора трапезничать, ты обещал сегодня научить меня стрелять из лука! » Время уже было ближе к вечеру. Кол с Ребеккой бегали где-то неподалеку, Финн и Элайджа охотились в лесу. Дома лишь была Мирида, играющаяся с моим ножиком, которым часом ранее она выцарапала на большой скале рядом со всеми именами нашей семьи свое; я, мама и отец. Черт нас дернул, и сейчас я размахивал перед ним мечом, показывая свое умение, совсем не подозревая, что отец со мной не шутит. Шутить он не любил. Насколько я помню – никогда. Майкл ненавидел и готов был убить просто за то, что я лишний человечек, евший его порцию еды. Я был лишь странственником, а не постояльцем, я знал, что я гость. Что я лишний. Перед моими глазами мелькали детали кожаной рубахи отца, острый меч, рваные раны на нем, а разбавляло все это «дивный» запах крови, противный мне в то время. Он нахмурился от чертей, распирающих его изнутри, делавших его поистине адски опасным. Мои золотые волосы вспотели у корней, а щеки покраснели, словно вишни. Напряжение и жар, исходящий от нас было настоль велик, что казалось, если между нами поставить сковородку с разбитым в нее яйцом - в момент мы получим яичницу. Это уже была не игра, а реальный бой на выживание. Какая-то частичка в моей груди, отвечающая за сущность свирепого и дикого волка твердила мне не сдаваться и не делать ни шагу назад, просто со всей силы дубасить Майкла по морде. Его охотничий взгляд прожигал во мне огромную дыру, ставшую бы уютным местечком для его кулака. Словно прочитав мои мысли, он крепко сжал свой кулак свободной от руки, заставляя мышцы напрячься, а синие, ветвящиеся вены вздуться и треснул меня по животу, разнося адскую боль вместе с кровью по всему моему телу. Я скрючился и взвыл, проклиная все святое на Земле, пытаясь хоть как-то унять эту боль. И сквозь это, моя уставшая от тяжести острого меча старалась защитить меня, но у маленького парнишки, которому недавно исполнилось двадцать, слишком мало опыта, то ли я плохо учился этому мастерству. Злобно, исподлобья посмотрев на разыгравшегося отца, я прошипел через боль, владевшую моим языком, вернее – не владевшую: «Отец…». Сведя брови, он сморщился и с отвращением дал мне кулаком по подбородку, заставляя меня отлететь, и плюхнутся на голую землю. «Сколько раз я просил тебя не называть меня отцом, щенок?!» Я не помню этой боли, потому что не хочу помнить. Через силу я закрыл глаза, зажмурив их так сильно, как мог. Мои виски дрожали, а на лбу образовалось множество складок. Костяшки на руках ныли; и оперся на землю и открыл глаза, пытаясь привстать, успокаивая разъярившуюся собаку, чертового монстра. - Майкл, пожалуйста… Не выдержав собственной тяжести, я громко падаю на землю, поднимая ввысь сборище пылинок, и бормочу слова проклятия, подтирая грязной рукой кровь, капающую из носа. До моего уха, внезапно доносятся уверенные и четкие крики, такие звонкие и громкие. Этот голос я узнаю всегда. Зачем она пришла? На верную гибель свою?.. - Майкл, не трогай моего отца! Ему больно! Отец, прошу! – Мирида размахивала белыми ручонками перед насупившимся Майклом, не знавшим, что делать и сказать. - Мирида?! Что ты тут делаешь? Отойди, милая, мы с Майклом разговариваем, - жалобно попросил я, надеясь, что мой отец ничего не сделает с ней. Мирида повернулась ко мне туловищем, грозно сведя бровки и зло, но как-то оберегающее посмотрела на меня. Подбадривая и успокаивая. Храбрец, моя воительница, откуда в тебе столько самонадеянности и смелости? Гордости и наглости? Майкл сурово посмотрел на меня, в его глазах читалось призрение к моему жалкому существованию. Меня защищает моя дочь, которая смелее меня. Его губы сжались и с ненавистью, яростно и беспомощно он воткнул меч в землю. « У тебя будет время сгореть в аду, мальчик ». Эту фразу я запомнил навсегда. И каждый день… Я догораю. Это случилось темной ночью. Самой темной, которую я тогда видел. Ее темнота захватывала мое тело полностью, оставляя мое сердце впитывать ее горечь. Горечь потери. Я ушел в лес, прежде уложив мою храбрую волчицу спать, пожелав ей доброй ночи. Ее мерцающие звездочки глаз смотрели на меня жалобно, а ручки обвивали мою шею. Хрупкое тельце прижималось ко мне, не желая отпускать, будто чья-то тень кружилась над нею, насылая смерть. Она скулила и громко ревела, ударяя меня кулачками по груди, пытаясь доставить ту же боль, что угнетала ее. Она хотела того, чего я понял только после произошедшего. Я шел по лесу, лениво поднимая ноги, вдыхая аромат зачарованного дивного сада Дьявола, у которого я стал постоянным гостем. Все больше тянуло в лес, в деревню волков, оборотней. Но я боялся своего желания, ведь именно они убили моего братишку. Я боялся, я хотел. Я боялся, не пришел. Я боялся; колокольный звон.