Падчерица

В ситуации выживания проявляются истинные черты человека. Лоуренс Гонсалес, «Остаться в живых» В сумерках виднелась треугольная крыша нашего дома. Свет в окнах не горел и со стороны казалось, что дом заброшен. Уснуть возле озера, чтобы оказаться в зимнем лесу – смертельно опасная затея. С другой стороны, умереть сытой, помытой и на природе – не самая плохая идея. Всё же лучше, чем от эпидемии. Фаусту повезло, что я проснулась в пределах магического барьера. Так у него появился шанс быть вылеченным волшебной водой. Если, конечно, он не успел выпить яд. Хотя с его упрямством и гордыней, вряд ли он притронулся к чаше. Всю дорогу до дома, меня не покидало странное чувство, что со мной что-то не так. Нет, мне не было холодно, ничего не чесалось и не болело. Но будто нечто во мне работает как-то иначе. Хватаясь за обледеневшее кольцо двери, я поняла, что не замерзла. Совсем. В горнице тускло горела печь. Скорее всего в доме очень холодно, но я не чувствовала этого из-за высокой температуры тела. Не развязывая лаптей, ухватила со стола огарок свечи, поднесла к тлеющему угольку в печке и зажгла фитиль. А затем, с замирающем сердцем, зашагала в комнату господина. Он был жив. Я поняла это по валявшейся у порога чаши с разлитым морионом и судорожно вздымающиеся груди мужчины. Звук его дыхания был ужасен. Сначала он будто выдыхал до свита весь воздух из легких, а затем вновь набирал его. И когда он это делал, из его приоткрытого рта раздавался булькающий хрип. Даже просто слушать это было до тошнотворного страшно. Я подошла к кровати и склонилась над умирающим. Одной рукой я очень осторожно приподняла тяжелую голову Фауста, а другой поднесла к его губам бурдюк, крепко сцепив пальцы на горлышке сосуда. Фауст дёрнулся и распахнул глаза. – Тише, тише, – заговорила я, словно успокаивая перепуганное животное. – Это всего лишь вода. Даже если он мне не поверил, то был слишком слаб сопротивляться. Припав к горлу, он неспешно, с видимым трудом пропуская в себя каждый глоток, начал пить. В моей груди разлилось облегчение. Теперь, хотя бы ненадолго, он перестанет так страдать. Остатки я вылила в миску. Жидкость абсолютно прозрачная, никакого странного свечения или искорок в ней не было, поэтому её легко спутать с обычной колодезной водой. Смочив чистую тряпку, я принялась осторожно обтирать открытые участки кожи. Хотя и кожи-то почти не осталось. Шея, грудь, руки – всё тело было покрыто огромными язвами и бурыми кусками гниющей плоти. Набухшие, словно шары, раны испускали вонючий гной. Тут и там темнели фиолетовые синяки, словно знахаря долго избивали. Лицо выглядело чуть лучше, гангрена расцвела только на нижней челюсти, но глаза запали так, что в полумраке комнаты казалось, будто их нет вовсе. Хуже всего досталось рукам. Худые и костлявые, они безвольно лежали на грязных простынях, сплошь усеянные следами страшной болезни. Ногти Фауста сломались, прогнили и отслаивались от посиневших тонких пальцев. Стоило мне прикоснуться к господину, как тот тихо зашипел и сделал слабую попытку отстраниться. Тогда я посильнее смочила тряпицу водой и принялась аккуратно выжимать её прямо над ранами, позволяя воде самой стекать по коже. Как только миска опустела, я отстранилась и устало утерла лоб. Прошло всего несколько минут, а дыхание Фауста уже выровнялось. Он перестал хрипеть и, кажется, впал в беспамятство. В тот вечер я не ужинала. Просто забралась на чердак и уснула, даже не накрывшись одеялом. Проснулась на рассвете. Утреннее солнце проникало сквозь щели ставней рыжими лучами. Я сонно потрясла головой и спустилась с кровати, шагая босыми ногами по дощатому полу. Внизу было темно и мрачно. Огонь в печи давно потух, странно, что я не чувствовала мороза. Заглянула в комнату к Фаусту. Даже в царившей вокруг затхлой полутьме было видно, как ему стало лучше. Язвы больше не гноились, и покрылись снаружи сухой корочкой. Дыхание стало спокойным и тихим, кровоподтеки уменьшились и не выглядели как пятна чернильной краски. Поправив знахарю одеяло, я решила не будить его и вернулась в горницу. Найдя почти замерзшую запеченную тыкву, я быстро затолкала её себе в рот, а после оделась и вышла на улицу. Солнце было холодным, небольшим, но очень ярким. Искрились сугробы, ветки деревьев покрылись пушистым слоем инея, а изморозь на стволах придавала им серебристый цвет. Несмотря на ослепляющую белизну природы, мне совсем не слепило глаза. Я двигалась уверенно, ничуть не щурясь, неустанно прокапывала путь сквозь сугробы. Должно быть на улице стоял лютый мороз, но я не ощущала и этого. На самом деле в тот момент мне было абсолютно всё равно. Я словно заведенная кукла из городского магазина игрушек: с тупым упрямством шла вперед и неважно, есть ли на пути преграда или же нет. За ночь не выпало снега и на идеально белом покрывале остались мои следы. Через час я достигла границы, через полчаса нашла то самое дерево. Залезла, спрыгнула. Потом дорога, скалы, озеро. И весь вчерашний день повторился снова. На третье утро улучшения стали заметны сильнее. Бесследно исчезли синяки, язвы превратились в плоские корки кожи, выглядевшие, если честно, как плесень на старом хлебе. Глаза больше не напоминали темные провалы в черепе, а поврежденные ногти опали и за ночь отрасли новые, здоровые. Фауст спал. И, что интересно, даже не ходил в туалет – простыни оставались абсолютно сухими и ничуть не пахли мочой и калом. Он походил на замороженную лягушку, беспробудно спящей до тех пор, пока её не разбудит весеннее солнце. Знахарю везло. Быть может это не иначе, как звездный промысел, если и в третий раз я проснулась в пределах барьера. Обратный путь дался тяжело – мне было нестерпимо жарко. Похоже, несмотря на целебные силы озера, болезнь таки одолевала меня. В середине пути я уже обливалась потом, как будто вокруг стояла не зима, а настоящее знойное лето. Наплевав на всё, я стянула с себя шапку и развязала шарф. Однако облегчения это не дало, и до крыльца я добралась по пояс раздетой – мои худые плечи покрывала лишь серая рубаха. Дома странности продолжались. Напоив Фауста из бурдюка и окропив водой тело, я попыталась заняться домашними делами. Но стоило мне коснуться деревянных мисок, как те тут же почернели. В воздухе запахло гарью. Испуганно отбросив дымящуюся посуду, я посмотрела на свои руки. Они тоже были черными – ладони облепила сажа. Я повертела руками перед лицом, пальцы легко сгибались и нигде не болели. Подошла к лежащей на полу миске, на которой явно виднелись силуэты моих отпечатков. Неужели, снова? Неужели, опять? Сколько раз я пыталась воззвать к своей силе, но та упорно не хотела откликаться, и вот теперь она решила проявить себя? Но тогда возникает другой вопрос – как ею пользоваться? Ответ знал Фауст, который без сознания лежит в постели и, дай небо, останется в здравом рассудке, если очнется. А до этого момента мне ничего не остается, кроме как ждать его выздоровления. Утром четвертого дня меня разбудила дикая жажда. Эту ночь я спала прямо на полу. Спала нервно и плохо. Постоянно перекатываясь по дощатому полу, когда чувствовала осточертевший запах гари. Встала, чувствуя, как от недосыпа кружилась голова, и подошла к бочке. Она оказалась пуста. Распахнула дверь и зачерпнула с порога снег. Тот почти сразу превратился в воду. Выпила, и повторила. Потом прикатила бочку к выходу и принялась металлическим ковшом сгребать в него снег. Я старалась набрать больше, трамбуя и набирая с горкой. Когда бочка наполнилась, я отволокла её в дом и просто зарылась пальцами в снег. Таять он начал быстро. Я подвигала руками, размешивая снежную кашу и чувствую лишь легкую прохладу. В памяти вспыхнули воспоминания, где я бежала прочь от сутенера по зимнему лесу. И каждый шаг босых ног сопровождался болью холодовых ожогов. Но сейчас я легко мешала талую воду, играясь с маленькими льдинками. Вскоре они растворились, а еще через время вода начала постепенно закипать. Я позволила ей по-бурлить немного, и вынула руки. Теперь надо бы разжечь огонь. Не смотря на яркое солнце снаружи – дома было очень темно. Закрытые наглухо ставни впускали лишь тонкую полоску золотого света. В подошла к печи и взяла в руки дрова. Я ничего не делала, просто держала разбитые топором куски дерева, пока между пальцами не зазмеился огонь. Наверное, я должна была удивиться или задуматься, но я… так устала. Всё, что я делала, я делала просто инстинктивно. Не задумываясь о том, как должно быть и правильно ли это вообще. Когда пламя очага разгорелось и его свет упал на мою одежду, тогда обнаружились многочисленные следы сажи и прожженные дыры на рубахе. Немного не обычно, что она полностью не сгорела, с другой стороны Фауст как-то скупо обмолвился о том, что магия подчиняется воле владельца. Возможно сохранившаяся ткань это результат моего нежелания остаться голой. Тем не менее надо что-то поискать. А то в одной из дыр даже мой сосок видно. Взобравшись на чердак, я долго рылась в вещах и скопившемся там хламе. Но для своего маленького худощавого тела нашла лишь то самое синее платье с обгорелой юбкой. Найти что-то потеплее? Жарко. Слишком жарко. А из летних вещей у меня ничего и не было. Что ж, дарёному коню в зубы не смотрят, придется носить то, что есть. Я не стала топить баню, чтобы смыть грязь. Вышла на улицу, сняла рубаху и нырнула голышом в сугроб. Снег зашипел, превращаясь в клубы густого пара. Подо мной почти сразу образовалась лужа. Загребая ладонями воду, я смыла с себя сажу. Вокруг никого не было – лишь птицы пересвистывались между собой в лесу. Отмывшись, я натянула платье и окинула взглядом заснеженные верхушки деревьев. Что ж, пора отправлять к озеру. Снова.