Обреченный на вечную жизнь

Он знал твоё имя еще до того, как ты его произнесёшь. Он знал время смерти каждого встреченного им человека. Лишь гибель всего мира он не мог видеть. И свою. Оглядывая свое отощавшее тело в зеркале, он не видел ничего нового. Когда-то очень давно вы бы могли назвать Бейонда Бёздей милым. К сожалению, эти времена миновали уже несколько лет назад. Если бы вам довелось увидеть его сейчас, то слово «милый» стало бы последним, способным описать этого человека. Потому что когда-то не очень, но все же давно его выбрала Смерть. И вместе с тем это как будто было всегда, еще до его рождения. Не удивительно, что он всегда был странным в глазах других людей. Впрочем, имя у Бейонда было только потому, что он сам его придумал. Всю его жизнь Смерть следует за ним. Бесплотной тенью, робким шелестом, отражением в зеркале. Ведь Смерть видит его глазами. Так непривычно смотреть на себя столько времени спустя. Если долго себя не видишь, то потом сам себе кажешься не существовавшим до этого момента, а потом внезапно появившимся. Как будто ты — всего лишь марионетка. Но даже это не мешает Бейонду смеяться. Неестественным, искусственным смехом. Вы бы сказали: «Живые так не смеются». И не сказать, чтобы ему это совершенно не нравилось. Как бы сильно он не пренебрегал обычными человеческими правилами, некоторые были чем-то вроде развлечения. Можно сказать, для поддержания образа. Убивать людей, по его мнению, было нормально. Убивать людей, которым все равно было суждено умереть, вовсе было пустяком. Не то, чтобы он от этого получал удовольствие. Это был, что называется, эксперимент. Ведь самая сложная часть убийства — само убийство — давалась нелегко. Жертва сопротивлялась, кричала и умирать не хотела. Но кто ей объяснит, что ей в любом случае не жить? Так что нужно много терпения, а кроме него — мастерство. Ну как — в любом? Возможно, эти люди жили лишь для того, чтобы стать жертвами серийного убийцы, которого ни одна девушка не находила милым. Серые люди серого мира, лишь изредка окрашивающегося в алый. Да, шепчет Смерть. Просто делай то, что должен. И не сказать, чтобы Бейонд ей абсолютно не доверял. Ведь если не доверять себе — то кому еще? И даже если ты уже по колено увяз в крови, то не задумывайся: конечно, ты прав. Ты все делаешь, как надо. Это все ведь не просто так. На прозрачном лезвии невидимой косы — отражение страха. В божественных глазах — бездна криков отчаяния и боли, мольбы о спасении. В холодильнике стоит трехлитровая банка с земляничным вареньем. Еще есть немного кофе и коробка с сахаром-рафинадом. Каждые несколько дней Бейонд Бёздей ходит в магазин и покупает себе варенье. На него с абсолютно серьезным видом смотрят, как на сумасшедшего. Наверное, никто и никогда не поймет это его пристрастие. Просто как-то не принято, чтобы крайне подозрительные люди, а на самом деле — серийные убийцы, были сладкоежками. В стекле банки навеки запечатлена его безумная ухмылка. На съеденном варенье — отпечатки тощих пальцев. Он сумасшедший, он убийца, у которого нет принципов, он гений. Такое мнение о нем складывалось настолько часто, что он и сам в него уже поверил. Бейонд привык, что он — жесточайший человек, который когда-либо ступал по улицам Лос-Анджелеса. Которого ссутулила собственная цель. Он не успел застать собственную божественность, такую же, но признанную людьми. Это ужасно неприятно, когда готовишься долго и тщательно, а потом твою историю пересказывают снова и снова, так что теряется именно твоя гениальность в преступлениях. Кто-то начинает в таких случаях жалеть исполнителя — а ему это не надо. Другие же аккуратно заметят: «Странно, как такой загадочный парень не покончил с собой раньше». «Такие люди, как он, не должны жить». На прозрачном лезвии невидимой косы — кровавые отблески страха. Дымящиеся, горящие. Если никто не видит смерть, то значит ли это, что ее нет? Никогда не доверяйте себе. Никто вас так не подставит, как вы сами. Ваши собственные глаза — как два луча прожектора. В конце концов, если вы родились людьми, это уже ничем не поправить. Зато если у вас нет лицензии на какую-то чепуху, то сжечь ее намного проще. Сам себе лицензия. Куча бумажек, подписей и потраченного впустую времени. Таков уж наш мир: если ты гений, то должен иметь кучу доказательств этому. А если за твоими плечами еще стоит сама Смерть — то тогда без документов о твоем сумасшествии это не будет иметь значения. Пока это все прогорит, еще успеешь накричаться. Пока кожа обугливается, отслаивается и слазит, чтобы упасть в огонь, еще успеешь подумать о том, так ли оно надо. Решить никогда не сложно. Труднее всего решиться. Гореть, падая в бездну непроглядной тьмы, теряя последнее человеческое, что еще есть — жизнь. Чувствовать, как пламя поднимается выше по недавно стиранным джинсам, как едкий дым наполняет легкие… Как хорошо, что Бейонд запер дверь. Он никак не мог знать, что запустил закономерность, по которой неудачные последователи L исчезали в огне. В том числе и тот, кому довелось знать эту историю. Когда тебе настолько больно, что начинаешь понимать собственных жертв, еще десять раз успеешь перестать доверять себе. В языках пламени — ненависть к себе из-за хрупкости и одновременно стойкости своего тела. Ненависть к себе из-за рождения именно таким. Поверьте, вот сейчас, сейчас можно смело говорить, что в нем нет вообще ничего привлекательного. Кроме, разве что, детской нелепости в движениях. Впрочем, далеко не все девушки находят это качество милым. Это не оказалось бы удивительным, если бы выяснилось, что в этот момент где-то в мире богов смерти делают ставки на то, что случится дальше. У вас есть право хранить молчание. Человеческая справедливость все равно доберется до вас. А еще люди говорят: «Жизнь — это самое дорогое, что у тебя есть». Они говорят: «Жизнь — это величайший дар». Они говорят: «Отнимать ее — самый тяжелый грех». А потом они режут вены в ванной. А потом они вешаются. А потом они прыгают с крыш домов. Люди настолько эгоистичны, что ни за что не позволят кому-либо другому забрать их жизни без разрешения. Они боятся Лос-Анджелесского убийцу, о котором не знают ровным счетом ничего. Но вместе с тем им это нравится. Никто не уехал из города в страхе умереть. Никто не перестал открывать окна на ночь, чтобы не было душно. В каком-то смысле люди хотели стать его четвертой жертвой. И, оглядывая свои заплывшие жиром тела, они думали: «Что со мной не так?» На боках — отложения хорошей жизни. Вот, что случается с людьми, когда они разрешают убивать себя. Ибо это — единственное, что может случиться интересного и стоящего. Когда ты падаешь на самое дно, твой единственный спутник — ты сам. Смерть качает головой: «Мне не интересно», — и уходит. А ведь еще пару часов назад Бейонд полностью доверял себе. На самом деле, страх самого себя и всего мира — это одно и то же. Страх смерти, которая смотрит на тебя твоими же глазами, равносилен страху своего сумасшествия. Рожденный, чтобы быть копией. Какое унижение. Убит, чтобы никогда не умирать. У вас есть право хранить молчание. Когда вам вкалывают лошадиную дозу обезболивающего и что-то ковыряют в теле — можете молчать и спокойно обдумывать информацию, сгубившую вас. Информацию, которая умещается в единственное предложение. Когда будете слушать приговор о пожизненном заключении — молчите себе на здоровье хоть весь судебный процесс до этого. Все решат и без ваших слов. И даже при отбывании срока в одной из тюрем Калифорнии никто не потребует от вас ни слова. Вот сейчас Бейонда Бёздей ни одна девушка не посчитала бы так или иначе милым. Весь в полузаживших ожогах и еще не до конца затянувшихся ранах на тех местах, где обуглившуюся кожу пришлось снять. Обитель ужаса и произвола. Бесчисленные синяки и кровоподтеки — самое красочное тому подтверждение. И каждый день не приближал никого к смерти. Она смотрела глазами Бейонда, качала головой и говорила: «Мне все еще не интересно». Обреченный на вечную жизнь. Обреченный на нескончаемую дрожь от страха. На нескончаемую бессонницу. На ужас самого себя. Подумать только: он всего лишь раз в жизни позволил себе не принять в расчет девушку. А теперь… В отсутствие сна сидеть, забившись куда-то в дальний угол, где никто не увидит, сжимаясь в комок. И, оглядывая призрачным взглядом свои превратившиеся в кости, обтянутые кожей, руки, наблюдать, как по ним струями стекает кровь. Еще горячая. Как будто пожар еще не стих. В отражении, которое показывает лезвие — на этот раз вполне видимое — безумный смех. Нервные смешки брошенного давным-давно ребенка. Превратившегося в живой скелет, опаленного бесконечной жизнью. Бейонд отмерял время по срокам жизни других заключенных. Когда все они умерли меньше, чем за неделю — по срокам жизни тюремщиков, которые не сильно и отличались по характеру от самих преступников. А потом время остановилось. Бейонд смеялся. Смеялся, пока его трясло от страха смерти. Заливался истеричным хохотом, вспоминая о предательстве самого себя. Когда все вокруг уже вымерло, место стало заброшенным. И нет ничего более пугающего, чем чувствовать, как смерть — недавний союзник — потихоньку поселяется на отдельно взятом участке земли. Забирая себе последнюю душу. Это как странный наркотик, блокирующий чувства. Сгущая тени, меняя отражение, шепча собственное имя. Занося божественную косу для благословенной кары. Дабы очистить прогнивший мир от ненужных людей. Предательство, разлетающееся стаей ворон. В глазах — свое выражение боли. И задыхаясь от неконтролируемого страха собственной беззащитности, хватаясь испещренными глубокими порезами руками за обуглившееся сердце, моля Бога о проклятьи… Осталось только научиться осознавать, к какому богу обращаешься. Возможно, оригинал иногда жалел, что его единственная копия не удалась. Возможно, их покарал один и тот же бог. Бейонд Бёздей не знал, что человеческая признанная справедливость зовется Кирой. Не мог он также знать, что пережил всех, кого хотел превзойти в своей гениальности. Ну как — пережил? Когда его одиночество смогло гарантировать ему свободу, он уже не мог подняться. Ослабевшее от голода тело уже просто не нашло сил. И, закрывая глаза в полном одиночестве, пропитавшись насквозь болью, он знал уже не так много. Еще смог подумать, что сердечный приступ — это больнее, чем когда тебе наступают сапогом на живот. Еще помнил, что Мисора Наоми владеет капоэйрой. Помнил, потому что это было единственное предложение, сгубившее его. Но он желал из последних сил, чтобы его оригиналу — великому L — не везло с девушками так же, как и ему.