МОЙ Мастер

Я живу в поместье уже неделю, но успел привыкнуть к его распорядку. Мой день начинается с восходом солнца. Я иду в ванную комнату, где уже готова чистая одежда. До сих пор не могу привыкнуть к тому, что принимать ванну нужно два раза в день и надевать каждый раз чистую и аккуратно выглаженную сорочку. После водных процедур я возвращаюсь в комнату, где слуги уже прибрались и оставили завтрак на столе. Минут через двадцать ко мне приходит Юлиан, дворецкий и доверенное лицо господина. На ломанном латинском он объясняет мне работу на утро. Во всем поместье только дворецкий и сам хозяин могут общаться со мной. Остальные слуги кроме родного языка никакого другого не знают. Вообще-то, это поместье – странное место. Хоть здесь много комнат и подсобных помещений для слуг, кроме меня, дворецкого и хозяина никто здесь не живет. Все слуги приходят до рассвета, а уходят после заката. Все распоряжения и указания они получают от дворецкого, а самого владельца пытаются избегать. Юлиан им в этом помогает, выполняя всю работу, непосредственно связанную с господином Рейзелом. Наступает время обеда. Он проходит в обеденном зале, в присутствии самого хозяина. Это время похоже на пытку. На красивых, искусно расписанных тарелках, сделанных из тончайшего фарфора, подают изысканные блюда. И все бы хорошо, знай я, какое блюдо как есть. Вот и приходится учиться пользоваться различными приборами, что находятся по бокам от тарелки. Сначала мне было очень трудно, но наблюдая за господином Рейзелом и его движениями, я потихоньку начал разбираться в предназначении каждого из них. И все это под пристальным взглядом Юлиана. Может быть, я так и не усердствовал, если бы не второй обед на новом месте жительства. В тот день мне доходчиво объяснили, что есть за столом поданные блюда можно только Правильными приборами. *** Гневная речь Юлиана меня впечатлила. В ней он соединил свои скудные познания в латинском с многочисленными нелестными эпитетами родного языка. Во время его монолога на меня напал ступор. Прошло уже довольно много времени с того момента, когда я в последний раз выслушивал такие поучения относительно своей персоны. Это просто выбило меня из колеи. Наступила тишина. Оглушенный таким напором, я смотрел на Юлиана, а он на меня, и в его глазах было столько негодования и уязвленной гордости, что мне стало его даже жалко, ведь больше половины речи так и осталась для мне загадкой. Он вздрогнул и отвернулся, видимо, привлеченный каким-то посторонним звуком, снова посмотрел на меня, зло сверкнув глазами, и уткнулся в тарелку. Щеки его начали розоветь, переходя от нежно розового к ярко алому. Удивленный такой реакцией я посмотрел в том же направлении, что и Юлиан, ища причину его столь поразительной реакции, и мой взгляд натолкнулся на хозяина поместья. Во время пылкой речи дворецкого я как-то забыл о присутствии третьего участника обеда и сейчас, увидев его, был окончательно выбит из колеи. ОН… ХИХИКАЛ. Если это занятие в его элегантном и утонченном исполнении можно так назвать. Я сразу отвернулся и уткнулся в свою тарелку, смущенный увиденным зрелищем. Но эта картина прочно засела в моей памяти. Полуприкрытые глаза с искорками веселья, белоснежная кожа с легким румянцем на щеках и тонкие пальцы, осторожно дотрагивающиеся до чуть поджатых губ цвета сакуры. Зрелище не предназначенное для чужих глаз. Сколь невинное, столь и порочное. Оно пленило меня. Заставило желать большего. Я впервые почувствовал что-то подобное по отношению к кому-то, ведь раньше все мое естество было направлено на исследования и стремилось к новым познаниям. Но сейчас у меня появилась другая цель, отличная от тех, которым посвятил всю прожитую жизнь. Я захотел, чтобы Он нуждался во мне, полностью зависел от меня, доверял только мне, не мог жить без меня. Чтобы Он принадлежал только Мне. Но на этом пути была одна проблема. Юлиан. «Я должен занять его место дворецкого в поместье и рядом с Моим Мастером». Я посмотрел на Юлиана, сидевшего напротив меня, и принял решение, изменившее всю мою жизнь. «Сейчас я позволю тебе жить, но однажды, когда придет время, ты исчезнешь из нашей жизни и больше не вернешься».