Тульпа

– Как твоя рука? Жан всегда задавал этот вопрос одним из первых. Пальцы сразу начинало покалывать, и Марко сжимал их здоровой рукой, растирал и вытягивал. Боль перестала мучить его непрерывно, как раньше, – и напоминала о себе лишь иногда. Избирательно относилась к моменту: вот, например, любила появляться во время неудобных вопросов. Во время ночных кошмаров. Во время разговоров о прошлом. Жан был одним сплошным напоминанием о грёбаном прошлом – но боль была ничтожной платой за его посещения. Марко уже приходилось терпеть в десятки раз большую; а ради Жана он готов был – и в сотни. Марко проигнорировал послышавшиеся от окна фырканье и бормотание: «Серьёзно, ничего лучше не мог придумать?» Приподняв почти безвольную руку за кисть под недовольным взглядом Жана, он положил её перед собой на стол – в этот момент она как никогда казалась чей-то чужой, бессмысленным куском ничейной плоти, искусным муляжом, но остаточные реакции нервных окончаний не позволяли обманываться – и принялся массировать предплечье. Они вечно препирались: Жан считал, что Марко недостаточно упорен, прикладывает мало сил и воли (никак Эреновское влияние – и это тоже раздражало), и Марко из-за этого злился – сперва на Жана, а потом злость сворачивала в привычное русло ненависти на свою искалеченную руку, отказывавшуюся нормально выздоравливать, на собственную беспомощность. На себя. С момента ранения Марко они вообще часто препирались. – Нормально. Спасибо, – Марко поднял взгляд и улыбнулся. – Пару дней назад я смог донести ей полную миску до комнаты и не уронить. Очень хотелось попросить Жана перестать смотреть так напряжённо. Потому что Жан не должен был чувствовать ту вину, которую, судя по всему, чувствовал – вину, что увеличивалась каждую новую их встречу. Не имел он права на неё. Но что Марко мог попросить – притворись, что всё как раньше? прекрати меня жалеть? пожалуйста, сделай вид, что хоть ты не относишься ко мне как к инвалиду? Всё было не так просто. Марко протянул руку и мягко сжал ладонь Жана. Никакой возможной чувственности, никакой – может, только чуть – пробивающейся нежности: лишь дружеская поддержка. Когда-то – не больше двух месяцев назад, но всё равно «давным-давно» – Марко был влюблён в Жана по уши. С тех пор изменилось только то, что на правах сломленного человека он без опасений мог позволить себе подобный жест. Вина, что ощущал Жан, с точки зрения Марко была абсурдна. Жану просто было неловко из-за того, что у него по-прежнему было всё – в отличие от Марко, у которого ничего не осталось. Жан продолжал спрашивать его о здоровье, упрямо твердил о полном восстановлении функциональности тела, но даже он понимал, что одна поднятая тарелка супа за полтора месяца – недостаточно обнадёживающий прогноз. – О. А ведь и правда, – донеслось от окна. – Полтора месяца прошло с Троста. – Полтора месяца прошло, – повторил Марко – и похолодел. Он так долго тренировался игнорировать собственное ожившее воображение (куда усерднее, чем восстанавливал работоспособность руки) – с чего вдруг повёлся сейчас?.. – Извини, – они с Жаном избегали разговоров о нападении на Трост, поэтому Марко тут же попытался исправить положение, – нашло что-то. Давай, расскажи лучше ваши новости, – с улыбкой попросил он, с тревогой замечая краем глаза движение. Воображение до этого момента вело себя скромно, но оно никогда не оставляло Марко в покое надолго. «Ваши новости» – это, конечно, рассказы о разведотряде. Жану не позволялось выдавать всю информацию, но не засекреченные события он описывал как мог подробно. Поздоровавшись с отцом и сестрой Марко, он поднимался в его комнату, садился за стол или на пол у кровати, на нагретые солнцем доски, и после нескольких дежурных вопросов принимался говорить; а Марко – слушать. В присутствии Жана Марко переполняла эйфория; он мог улыбаться от радости даже во время споров. В присутствии Жана Марко мог забыть о своей руке; в присутствии Жана Марко был силён и всемогущ. Комнату переполнял солнечный свет, и голова шла кругом от восторга. Марко мог закрыть глаза – и ловить кайф от его голоса. Мог открыть – и ловить кайф от его вида. – Мы в новый штаб переехали, – говорил Жан. – Ханджи окончательно тронулась, – ворчал Жан. – Армин такими темпами до младшего офицерского состава дослужится, – делился Жан. По сути, ненавистный разведотряд был единственной неизменной темой их разговоров. Но Марко слушал и улыбался, улыбался – как дебил. – Ну, – на этот раз Жан задумался, отвернувшись к окну. Марко посмотрел туда же – и воображение, ухмыльнувшись, послало ему воздушный поцелуй. – А! Я не говорил в прошлый раз про Конни и Сашу? Они теперь вроде как встречаются, – продолжил Жан после того, как Марко покачал головой. – Я не понял точно, но Конни ей подозрительно часто свои пайки таскает. Воображение Марко отлипло от стены и приблизилось к Жану. Воображение Марко было – за исключением нескольких нюансов – его, Марко, двойником. И полной противоположностью по поведению. Двойник пробежался пальцами по плечу Жана, обнял его и, улыбаясь, потёрся носом о щёку. Затем высунул язык и легко коснулся им ушной раковины, прикусил и чуть оттянул мочку. Пока Жан, не подозревая, что творит с ним воображение Марко, рассказывал про нюансы установления отношений среди своих сослуживцев, двойник Марко, хитро ухмыляясь, бессовестно его лапал. Даже зная, что Жан не способен осязать чужое – больное и безумное – воображение, Марко не мог спокойно на это смотреть. Ему страшно хотелось прикрикнуть на двойника, оттолкнуть его, оторвать, схватив за ворот, – лишь бы он перестал по-хозяйски сжимать плечи Жана, ворошить его волосы, сочувственно смотреть на Марко, лишь бы прекратил… всё это. Но Марко вынужден был делать вид, что всё в порядке. – А у тебя как? – спросил он, чтобы отвлечься. – С Микасой, – добавил Марко, видя непонимание Жана. Ему требовалось держать себя в руках – так почему не разговорами о чужой возлюбленной? – Ну ты, блин, даёшь, – двойник закатил глаза. – А, – отозвался Жан и пожал плечами. – Никак. Жан всегда хмурился, когда Марко ставил вопрос о Микасе именно так – есть ли подвижки в её завоевании, – но сейчас он ответил удивительно равнодушно. Двойник отлип от Жана, обошёл его со спины и вдохновенно раскинул руки: – Зато я… – Толковая девка. И красивая, – продолжал говорить Жан, – но… – …люблю тебя! – крикнул двойник и рассмеялся. – Я люблю тебя! – …у неё только Йегер в голове. Жалко, блин… – Я люблю тебя, Жан Кирштайн! – Замолчи!! Когда Марко сорвался, в комнате повисла тишина. Сердце зашлось скачками, запульсировало в раненом плече до занывших нервов. Марко мгновенно вспотел, так что даже ладонь, которой он хлопнул по столу вместе с криком, оставила на столешнице влажный след. Двойник улыбался лениво и довольно – и явно чего-то ждал. Жан смотрел недоумённо и хмуро. – Да что с тобой? – спросил он. – Я, – Марко попытался сглотнуть слюну, чтобы гортань не была такой пересохшей, – имею в виду, что… – все суматошные мысли испарились перед первым же более-менее логичным оправданием, и Марко выпалил: – Ты всё время меня ругаешь, что я сдался, хотя сам отказываешься бороться за то, что тебе важно! – Чё? Двойник закрыл лицо руками, и безнадёжное «долбоёб» потонуло в его ладонях. Под взглядом Жана Марко хотелось провалиться сквозь пол. – Марко. Посмотри на меня, – с серьёзным видом попросил Жан. – Я понимаю, почему ты на меня злишься. Но тебе не кажется, что бороться за внимание влюблённой в другого девушки и прикладывать усилия для собственного выздоровления – это разные, мать твою, вещи? – Прости, – выдавил Марко, уставившись в стол. Вопреки всему он почувствовал облегчение: пусть Жан считает его истеричкой, чем совсем двинутым на голову. – Прости меня. Жан резко поднялся, намереваясь сказать что-то ещё – но тут в дверь постучали. – Всё готово! – крикнула Нина. «Всё» – это были три куска мяса, которые Жан принёс для них с собой. Куски были неровные, разной величины и разной свежести – Марко подумал ещё, что он наверняка припрятал их со своих пайков, чтобы отнести потом Боттам. А то и вовсе собрал с нескольких добровольцев. Грудь сжало удушающей благодарностью, а в голову тут же ударило желание отругать Жана за пожертвование – но Нина с такой радостью вцепилась в угощение и убежала хлопотать с готовкой, обещая, что позовёт всех к столу, когда закончит, что Марко не стал говорить ничего, кроме «спасибо. Хотя это «спасибо» не выражало и десятой части всей его благодарности. Приглашение сестры избавило Марко от дальнейших разборок. Перед тем как выйти из комнаты, Марко коснулся рукава Жана и в надежде, что это сгладит напряжённость, ещё раз сказал «прости». Жан кивнул – мол, проехали, – но отвернулся от него с досадой. * * * Марко стоял у окна, чтобы напоследок проводить Жана взглядом. Каждый раз в те недолгие секунды его видимости он жадно всматривался в знакомые – до сжимающегося от нежности сердца – спину, волосы, чёткие и немного нервные движения. Старался врезать его образ в свой мозг, насмотреться на долгие дни вперёд, потому что никогда не было известно заранее, когда у Жана снова появится возможность его навестить, – и Жан никогда не предупреждал. Марко беззвучно проговаривал своё искреннее, горячее, неизменное желание; сам не зная, к кому обращается, но с истовой надеждой, что видит Жана не в последний раз. Не умирай, не умирай, не умирай. Не умирай. Это был его неизменный горький ритуал. Жан уходил – и всё хорошее, что Марко ещё не успел вытравить в своей душе сожалениями и ненавистью, безжалостно захлёбывалось чернейшей тоской. И дело было ни разу не в любви, чтоб её. А в том, что Жан уходил в свой разведотряд, в это сборище безумных самоубийц. Разведотряд, где у Жана были его друзья, его каждодневный риск, его крылья, его свобода – уходил, поворачиваясь к дому Марко спиной. У Марко кроме этих встреч не было ничего. – Скажи мне, – лениво протянул двойник откуда-то из-за спины. От звука собственного голоса, искажённого ехидцей, стало ещё более тошно. – Лицо не болит улыбку каждый раз натягивать? Почему ты такой весь из себя милый, если Кирштайн рядом, когда на самом деле ты – унылое никчёмное дерьмо? – Потому что я рад видеть Жана, – ответил Марко. Не хотелось с ним спорить, не хотелось оправдываться, не хотелось реагировать на обвинительные интонации и нотки обиды. Ничего не хотелось. – Мне становится лучше от его присутствия. Каждый раз. Как будто я бесконечно брожу в страшном зацикленном кошмаре, и тут – ненадолго – внутри этого кошмара становится светло и появляются жизнь и смысл. Это так… ярко. – Какого хера, – фыркнул двойник у него над ухом. Стекло от его дыхания чуть запотело. – Интересно, много у них там, в разведке, парней, которые могут похвастаться такой верной женой? Марко промолчал: он как раз увидел Жана. Он следил за его движениями – горячечными и порывистыми. За его шагом – чеканным и твёрдым. За его спиной – характерную солдатскую выправку во всех кадетов вбили ещё на первом году обучения, но только у разведчиков она была такой… полной готовности умереть и дикого желания выжить. За каких-то полтора месяца Жан изменился так сильно. Марко понял, что однажды Жан просто перестанет приходить. Если всё останется по-прежнему. Марко был совершенно уверен в этой мысли и так ненормально спокоен, что его охватило волнение: он должен был почувствовать сожаление, или обиду, или гнев, он должен был почувствовать что-то, что могло бы стать топливом для действий. Поводом измениться. Неужели он настолько потерял в себя веру, что окончательно поставил на себе крест – и, сдавшись, смирился? Жан уже пропал из виду, а Марко всё не мог отлипнуть от окна. Двойник всё так же стоял позади – Марко чувствовал его дыхание на своём затылке, пока двойник не сграбастал его за пояс и не прижал к себе. Двойник был тёплым. И молчал. И всё вместе даже смахивало на некую мирную картину, на какую-то грёбаную идиллию. – Зачем ты творишь всё это? – спросил Марко. – Лезешь к нему, провоцируешь меня. – Всего лишь делаю то, на что никак не решаешься ты, – снисходительно отозвался двойник. – Прекрати это, – вздохнул Марко. Вышло с трудом: двойник сжал его очень крепко. – Пожалуйста. Когда Марко был маленьким, старшая сестра его дворового друга – на редкость мечтательная девица – как-то сказала ему: любить надо так, чтобы хотелось жить. Страдать надо так, чтобы хотелось умереть. Тогда Марко смотрел на её симпатичное, вдохновенное лицо и думал, что это мило. Сейчас при воспоминании об этих её словах Марко хотелось раскрошить себе череп. И его любовь, и его страдания не оставили ничего, кроме иссушённой, безродной серой земли. – Это ты прекрати, – разозлился двойник, грубо разворачивая Марко к себе и встряхивая. – Прекрати видеть в нём смысл жизни. Его пальцы впивались Марко в плечи – одно чувствовало сильную тупую боль, другое – лишь намёк на неё. Марко не двигался, никак не реагировал, и это разозлило двойника ещё больше. Он ударил Марко по щеке: несильно, потому что слабо размахнулся. Следующая пощёчина была ощутимее. Марко было всё равно, что с ним сделают. И немного любопытно: насколько далеко может зайти двойник в желании преподать ему урок и насколько – он сам в желании себя наказать. – Да сделай ты уже что-нибудь! – прорычал двойник, снова встряхивая Марко. Его губы побелели от гнева. – Начни сопротивляться! – он ударил его под дых, и Марко согнулся. Толкнул к стене – и Марко, ударившись, упал на колени. – Я буду тебя бить, пока ты мне не ответишь, – схватив его за воротник и приподняв, предупредил двойник. – До смерти забью, если потребуется. Он успел сделать два точных и болезненных удара: Марко поднял здоровую руку и неуклюже обнял его, зацепившись за рубашку. И пропустил при этом ещё один удар, вскользь пришедшийся по скуле. Двойник замер, забыв тут же про своё обещание, а потом бухнулся перед ним на колени. Он обхватил плечи Марко руками, пряча его лицо на своей груди. – Ты такой жалкий, – выдохнул двойник в его макушку и запустил ладонь в волосы на затылке. – Ненавижу тебя такого. Перестань. Перестань. Перестань. Каждое новое слово щекотало кожу головы. Тело ныло, но ощущать хоть что-то было приятно. В голосе двойника слышалось отчаяние. Двойник был прав, некстати подумалось Марко: он ждал Жана как верная жена. Как любящая девочка своего солдатика. Двойник вообще часто оказывался прав. Он постоянно ругал Марко, но, похоже, всеми силами старался вправить ему мозги. Но он не был способен объяснить Марко, что делать, когда ты не способен ничего делать. Что делать, если ты зачем-то остался жив. * * * В памяти Марко чётко опечатались три связанных с двойником события; все, как один, будто взятые из воспоминаний влюблённой парочки: первая встреча, первый физический контакт и первый секс. Марко впервые увидел двойника вскоре после травмы. Сначала Марко не понял, почему видит своё отражение таким: без тряпок перевязки, без укутанной бережной руки, вообще без руки – и при этом с содранной до мяса половиной лица и пустой правой глазницей. «Откуда здесь вообще отражение?» – бездумно промелькнуло в его голове, когда Марко поднял руку, чтобы ощупать свой глаз. Но вместо того чтобы поднять руку в ответ, отражение широко усмехнулось и лукаво наклонило голову. Марко заорал, и видение быстро пропало. С тех пор Марко стал периодически его видеть. Среди медиков. В толпе беженцев. Рядом с укрытыми простынями трупами. В углах госпиталя. Сидящим неподалёку, как ночной сторож. Нависшим над ним, когда Марко выныривал из болезненного бреда – и, проклятье, какой же жуткой была его неизменная ухмылка. Марко думал, что это – смерть, и кричал на своё видение, прогоняя его, чем вызывал недоумённый и сочувственный взгляд медика и недовольство других раненых. Не заберёт, он не заберёт меня, думал Марко и, когда лихорадка отступала, встречал спокойный, выжидательный взгляд прямо над собой и беспомощно проваливался в сон. Двойник не пропал даже когда Марко пошёл на поправку. Рука полностью отказывалась функционировать, на попытки шевелить ей отзывалась лишь мучительной болью, но медик, наблюдавший за десятком пациентов сразу, сказал, что шанс восстановить её работоспособность есть. Главное – быть готовым к кошмарному преодолению. Что такое настоящее преодоление, Марко благодаря Шадису выучил ещё в кадетском корпусе. Но имело ли оно хоть какой-нибудь смысл, если Марко уже узнал, насколько же он на самом деле беспомощен. – Ну наконец-то, – услышал Марко, оставшись один, и тут же заозирался. Он уже поднялся на ноги, и теперь мог спокойно ходить по госпиталю. Госпиталь – несколько переоборудованных тёмных барака – ему опостылел, и Марко ждал, когда же медики разрешат ему вернуться. Куда вернуться – домой?.. – Дерьмово выглядишь, и рожа кислая, – ехидный голос послышался снова. Марко обернулся и нос к носу столкнулся с двойником. Он выглядел иначе: обе руки были целы, а на лице не было никакого напоминания об уродливых следах, кроме закрывавшей пустой провал повязки на глазу. – Что вытаращился, сильно нравлюсь? Марко не ответил и попробовал сунуться мимо него, но двойник не отставал. Он продолжал донимать Марко насмешками и болтовнёй, так что к вечеру захотелось выть и лезть на стену. Двойник появлялся всё чаще, и это пугало. Когда Марко решился с ним заговорить – это была просьба уйти, – двойник оживился. Ни о каком уходе с его стороны речи не шло. Игнорирование тоже не помогало – оно только приводило двойника в бешенство. Двойник ненадолго отстал, когда Марко возвращался в родительский дом. Отец и сестра не знали о ранении Марко и не ждали его прихода. Они смотрели на него с изумлением – и Марко стало так мучительно, непереносимо стыдно за себя, что он побагровел до ушей и топтался, не зная, какими словами описать случившееся. Нина потом долго трясла его за руку – пока Марко устало не отогнал её, заверив, что она действительно ничего не чувствует, а вот плечо от таких действий болит ещё сильнее. А отец был, кажется, даже рад, что Марко, пусть и волей случая, прекратит свои идиотские устремления, – и от этого стало совсем тошно. Марко не хотел их видеть. Он проводил всё время в своей комнате и сверлил взглядом стену. Или спал. Нина старалась его растормошить, но Марко только огрызался – и в итоге только настроил сестру против себя. Марко совсем ничего не хотел. Он забросил разрабатывать руку – результатов это не приносило, и она оставалась всё такой же безжизненной. Единственное, что он, пожалуй, действительно хотел бы – заснуть и никогда больше, ни за что больше не просыпаться. Но стоило появиться таким мыслям – и к нему неизменно приходил двойник. Марко даже всерьёз раздумывал, получится ли его убить – но что может помочь против бесплотного воображения? Марко совсем сник – но тут его впервые навестил Жан. Наконец-то за долгое время Марко ощущал хоть что-то кроме безразличия и уныния. До тех пор, пока не увидел эмблему на его куртке. Это был первый раз, когда они так сильно разругались. – Какого хрена? – кричал Марко прямо на пороге, держа его здоровой рукой за ворот и не обращая внимания на замершую с открытым ртом Нину. – Какого хрена ты решил присоединиться к этим самоубийцам? Мы же… мы же вместе хотели пойти в полицию. Я думал, что хоть ты теперь сможешь исполнить эту мечту – вместо того, чтобы похерить собственную жизнь! – Хотели, – подтвердил Жан. Он, похоже, действительно был немного смущён. Или его сбивало с толку нынешнее положение Марко и незнание, как теперь вести себя с давним другом. Марко искренне надеялся, что это не так. – Но я передумал. – Почему? – беспомощно спросил Марко. Разведотряд – это… всё. Разведотряд – это смерть, которая едва не забрала Марко и которой он уж точно не желал для Жана. – Я стоял там, когда павших солдат, наших товарищей, сжигали на братском костре. И думал: а что бы я чувствовал, если бы тебе не удалось спастись и ты оказался среди них? – Жан невесело усмехнулся. – То, что произошло с тобой – грёбаное чудо, которого не случилось с сотней других, – он посмотрел Марко в глаза. – Марко, мне до усрачки страшно. Но, блин, похоже, это мой шанс не допустить подобного кошмара снова. Марко не нашёлся, что ответить. Встреча прошла напряжённо. Марко было больно смотреть на чёрно-белые крылья на спине Жана, зато Нина косилась на него с любопытством. – Честно говоря, я думал, что ты меня поддержишь, – обратился к нему Жан, когда они остались одни. Марко фыркнул – точь-в-точь как его двойник. – Скажи: неужели смерть твоей матери не прибавляет тебе сил и желания перестать жить… так? – Люди умирают не только от рук титанов, – отозвался Марко, пытаясь вспомнить, когда он успел рассказать Марко об этом – и не смог. Наверное, это Нина. – И моя мать тоже. Марко слушал Жана – и не узнавал. Так мог говорить Эрен. Или Армин. Да даже в Марко было куда больше идиотского идеализма, чем в Жане Кирштайне – неужели каких-то несколько дней изменили его так сильно? Наверное, закончись битва при Тросте для Марко по-другому, он был бы даже рад такому решению. Может быть, он даже решил бы к нему присоединиться. Но уже никогда не узнает, как бы оно было. Нина вышла провожать Жана вместе с Марко, и когда он ушёл, уверенно заявила: – Теперь у меня вообще никаких сомнений нет. Братец, – она заглянула ему в глаза, – я тоже в разведку хочу. – Дура, – только и мог выдать Марко. Он устал. Новость о Жане и дальнейший разговор так вымотали его, что на возмущение не осталось сил. – А ты идиот, что сдался, – отпарировала Нина. Марко снова нечего было ответить. Насколько безразличен был Марко к своей жизни – настолько одержим оказался двойник им самим. Он был жаден до разговоров, до внимания, до любой реакции – и старался вызвать её чем угодно: подначками, оскорблениями и провокациями. Марко думал, что это выглядело смешно – пока не оказалось, что двойник может к нему прикасаться, и это не стало страшным. Потому что двойник полюбил к нему прикасаться. Бить – по щекам, под дых, неожиданно пинать сзади под коленями. Или обнимать – неожиданно подаваться вперёд и обхватывать руками, или подкрадываться сзади и крепко сжимать. Он мог делать это даже при сестре и отце, и Марко выучился держать себя в руках. Двойника это бесило. – Не прогоняй меня. Никогда. Не. Прогоняй меня. Тупой Марко. Ты сдохнешь без меня, – цедил он сквозь зубы, в каком-то подобии грубой ласки сжимая его плечи. Марко дожидался, пока ему надоест, и забирался с ногами на кровать. – Зачем ты это делаешь? – как-то не удержался Марко. – Имеешь в виду, зачем я лезу к тебе? – лениво уточнил двойник. – Я, видишь ли, плод твоего воображения и голос твоего грёбаного разума. И я испытываю крайнюю потребность в тебе. Страсть. Извращённую любовь, если хочешь. Ты меня бесишь, но ещё больше меня бесит твоё бессилие. Я не могу не… – он оборвал сам себя. Для себя Марко определил это как одержимость. – И почему только я не придумал Жана, – как-то вздохнул он. Не всерьёз, но тут же двойник ощетинился: – Потому что с ним у тебя куда меньше проблем, чем с собой. Однажды отец донёс до него слух о том, что разведотряд планирует возвращаться через их город, и Марко подумал, что мог бы пойти навстречу – но не решился. Выходить из дома под взгляды других людей было невыносимо. А ещё он не мог представить, что будет делать, если Жана не окажется в числе выживших. Как-то Марко приснилось, что он стоит перед штабом полиции. Безликий постовой спросил у него, куда он направляется. «Я – один из десяти лучших солдатов 104-го корпуса, – отвечал Марко. – Я всегда мечтал служить королю». Постовой посмотрел на него с жалостью: «Сначала честь отдай, калека». Марко хотел доказать этому безликому, что он не калека, и уверенно приложить правый кулак к сердцу – но пальцы даже не согнулись. Даже не дрогнули. Проснувшись, Марко долго пялился в потолок. Лежавшую рядом бесполезную руку хотелось оторвать и бросить в компост. Марко дышал медленно и глубоко, стараясь унять горечь от вставшего в горле кома; а потом пересказал сон двойнику – и разрыдался. Ожидаемых насмешек не последовало. – Тупой Марко, – вздохнул двойник. – Всё ты можешь. Он заставил Марко сесть и сжал пальцы его правой руки. – Я буду твоей поддержкой, – неожиданно серьёзно сказал он и приложил получившийся кулак к его груди. Как раз с правой стороны. – Я буду твоей верой в себя. * * * Первый секс – если это вообще можно так назвать, – случился, когда Марко был пьян. Пока Марко прямо на полу неуклюже откупоривал бутылку, зажав её между колен и помогая себе искалеченной рукой, он весь перемазался в жирной пыли, что вечно оседала в подполе. Он вообще не должен был её брать, но ему было всё равно: у отца к нему теперь было такое отношение, что он простил бы что угодно или сделал вид, что ничего не произошло. И даже если бы отец обнаружил сына за распитием припасённого алкоголя, то наверняка просто помог бы ему открыть долбанную бутылку. Вот от кого действительно стоило прятаться – так это от Нины, которая не испытывала снисхождения к любым попыткам саморазрушения. Но и отец, и сестра сейчас спали, а Марко просто надеялся сделать себе хоть немного лучше. Хотя бы ненадолго сбежать от этого: и от бездеятельной жалости отца, и от удушающей заботы Нины, и от настырности двойника, и от мыслей о Жане, который даже находясь с ним в одной комнате был так безнадёжно далёк – не дотянуться. От всего. Запах сладких яблок едва-едва пробивался сквозь едкую вонь спирта. Марко глотал кислую и горькую жидкость, терпеливо дожидаясь, пока голова приятно закружится, и его поведёт. Пока у него только тяжелел желудок. За время учебки им случалось разжиться чем-нибудь алкогольным и тайком от инструкторов, в темноте передавать фляжку по всей казарме и хлебать остро пахнущее пойло. Но никогда ещё от алкоголя Марко не становилось так легко, как сейчас. Так хорошо. Словно жизнь забыла, какая она дерьмовая штука, и на несколько часов оставила Марко только радость. Сейчас Марко любил весь мир. Мир проходил сквозь Марко и складывался в него, а Марко разворачивался всё больше и больше, чтобы его объять. Его грудная клетка была полна восхитительного чувства, способного вместить в себя всё небо, всё человечество внутри стен и всё, что за их пределами. Он был открыт. Он был развёрзнут. Он был сам мир и сама жизнь. Марко не знал, сколько он так просидел на полу, облокотившись о спинку кровати и качаясь на мягких волнах. Теперь он был уверен, что у него хватит и сил, и воли, и упорства, чтобы преодолеть все препятствия, вообще всё, что стояло между ним и нормальной, полноценной жизнью; возможно даже, достаточно желания, чтобы вновь обрести мечту. Утром же, когда проснётся, он примется менять свой мир. Марко попытался подняться, и его повело. Ноги не держали, и он, смеясь от своей неуклюжести, упал на одно колено. Держась за стены, Марко походил по комнате, то и дело спотыкаясь, и в конце концов решил лечь. Тело вдруг стало тяжёлым; Марко опустился на пол и добрался до кровати ползком – а потом, цепляясь рукой за противоположный край, не раздеваясь, втащил своё тело на жёсткие доски, которые сейчас казались настолько уютными и удобными, что Марко счастливо вздохнул. Ощущение прекрасности бытия снова вернулось, и Марко с удовольствием поплыл дальше. Сквозь приятную дрёму он ощутил, как на бёдра опустилось что-то тяжёлое, а потом стало тепло. Марко подумал, что это Нина, проснувшись, зашла его проведать и набросила одеяло, но затем горячие руки протиснулись под его спину и крепко обняли. На грудь опустилась чужая голова – Марко ощутил очертания прижатого уха. Он уже понял, что это двойник – кто ещё мог взять и лечь на него, – но не хотелось препираться, сбрасывая его с себя. Лежать так было здорово. Двойник обнимал его жадно и вожделенно, долгожданно; приятно было ощущать себя настолько кому-то нужным. Хотелось сказать двойнику что-нибудь хорошее. Марко вынул руку из-под затылка и принялся ощупывать его лицо, чтобы убедиться. Он скользнул пальцами по волоскам на виске – двойник шумно выдохнул, – провёл, едва касаясь, по скуле и подбородку. Он исследовал чужое лицо, которое выглядело точь-в-точь как его собственное, в попытках поймать знакомые ощущения. Он сантиметр за сантиметром трогал кожу двойника: горячий лоб, брови, переносица, мягкие впадинки под нижними веками, шершавые губы – на них Марко задержался, стараясь ощутить пальцами каждую трещинку, от одного угла рта до другого. Двойник задержал дыхание, а когда Марко попытался убрать руку, подался вперёд и ухватил губами указательный палец. Сначала кожа почувствовала сильный укус, а потом – прикосновение горячего и влажного языка. Марко обнаружил, что сердце стучит предательски сильно, и двойник это слышит. Двойник вытащил из-под него руки и подтянулся выше: теперь он держал его плечи, а его дыхание чувствовалось у Марко на шее. Двойник прикусил тонкую полоску кожи над горлом и поперекатывал её между зубами – а потом прижался ртом к горлу. Горячая пульсация стала отдаваться в пах, и сердце от этого забилось ещё сильнее. Марко попытался отодвинуться, чтобы двойник не ощутил его эрекции, но тот сжимал его бёдра крепко, сильно – и Марко с неожиданной ясностью понял, что возбуждены они оба. Марко сглотнул и ощутил, как шевельнулись в улыбке чужие губы. Двойник неторопливо и с чувством принялся покусывать шею, прижимаясь носом и улыбаясь. Марко положил ладонь на его затылок, пропуская волосы сквозь пальцы, но вместо того, чтобы убрать чужую голову подальше, принялся её поглаживать. Всё его тело стало слабым и чувствительным, предательски отзывчивым и очень горячим. Двойник расстегнул верхние пуговицы на его рубашке и теперь целовал плечи. Выпирающие кости таза больно впивались Марко в живот, и Марко попытался сдвинуть двойника в сторону – двойник приподнялся, чтобы снова опуститься и сквозь одежду потереться членом о его пах. Было жарко. Двойник был горячим, Марко был горячим. У него горело лицо и подрагивали руки, он весь вспотел. Сбросить бы двойника с себя – но ощущать на себе его тяжесть было приятно. Марко беспорядочно лапал его за бока, обнимал за спину, трогал лопатки – тоже горячие. Двойник немного сполз и снова сел. Зашуршала плотная ткань штанов – двойник принялся стаскивать одежду с бёдер Марко. Марко, устыдившись, попытался ему воспрепятствовать – но двойник просто надавил ему одной ладонью на грудь, чтобы не мешался. И тогда Марко наконец-то нарушил молчание. – Прекрати. Мне неприятно, – Марко упёрся в плечи двойника. Он так отчаянно пытался скинуть его с себя, что задействовал обе руки. Выглядело это нелепо: здоровой ладонью он отталкивал его, а травмированной смог только уцепиться за чужую рубашку, в кажущемся желании притянуть ближе. – Ага, – двойник, ухмыляясь в лицо, крепко сжал его член и оттянул головку, что аж зубы заныли, – то-то у тебя стояк. Спорить было бессмысленно, но Марко упорствовал – он не хотел, чтобы его отымело собственное воображение. – Ладно, у меня предложение, – сказал двойник, сдаваясь. Он склонился ниже, к его уху, и, лизнув мочку, зашептал: – Закрой глаза. Представь на месте меня Жана. Просто представь, – он удержал Марко, когда тот возмущённо замычал, и поцеловал его под ухом. – Не волнуйся. Я просто тебе подрочу, – двойник несколько раз провёл влажной ладонью по члену и, остановившись, обвёл большим пальцем головку. Его несдержанный, жадный шёпот будоражил. Марко тревожно заёрзал: лежать и не толкаться бесстыдно в чужую ладонь было трудно. – Или, – ещё один поцелуй, и свободная ладонь двойника легла поверх глаз Марко, закрывая их, – я могу взять в рот. Хочешь? Марко выдохнул – и сдался, подаваясь бёдрами вперёд. Двойник тихо рассмеялся. Его движения не были похожи на обычные порывистые, грубые, инстинктивные действия: двойник был почти что нежен. Он неторопливо сжимал его член ладонью, медленно прикусывал кожу на внутренней стороне бёдер, и Марко, изнывая, был близок к тому, чтобы потребовать прекратить осторожничать. Он и не удержался – и двойник, усмехнувшись, вобрал его в рот наполовину, подразнил языком, выпустил, снова вобрал – одними сжатыми губами – перед тем как сомкнуть вокруг головки мягкое горло. От испытываемого удовольствия – плотного, полного – Марко шумно дышал и кусал ладонь, чтобы не стонать. И плыл, плыл, быстро и беспорядочно, красочно и сладко. Двойник отстранился, дёрнул ладонью – и Марко кончил на себя. Он запомнил яркий момент оргазма и мягкие постепенно спадающие волны удовольствия. Запомнил тепло двойника, который привычно укладывался с левого бока – и провалился в короткую дрёму. Так легко было представлять на месте двойника – другого человека. Так легко было поверить в еле слышный шёпот «люблю тебя». Марко проснулся быстро, всё ещё не протрезвевший. Ему показалось на мгновение, что всё произошедшее было сном, но потом он почувствовал холод – штаны всё так же были спущены, а живот оказался заляпан спермой. Вытираясь краем простыни, Марко думал, что, возможно, он удовлетворил себя сам, а яркие образы были лишь игрой воображения, и не было никакого ласкающего его двойника, – но стоило повернуться, как он тут же его увидел. Двойник не спал – он смотрел на Марко единственным глазом и почти не моргал. Марко тут же стало неловко. – Вообще-то, – сказал двойник, – мне тоже надо кончить. Дальнейшее Марко уже плохо запомнил. Они снова пили – на этот раз вдвоём. Марко очень долго водил рукой по члену двойника – у него даже рука устала. Он попытался что-то поделать ртом, но двойник смеялся, глядя на неуклюжие попытки, и Марко с ворчанием перестал. Потом двойник обнаружил на его щеке подвальную пыль и принялся слизывать её. Потом Марко попытался двойника побить – но в итоге лишь повис на нём. Потом Марко, задрав чужую рубашку и затаив дыхание, прижимаясь ухом в его груди, пытался узнать, бьётся ли у двойника сердце – и услышал лихорадочный, быстрый стук. Потом Марко, сдвинув повязку, осторожно трогал двойника за пустую глазницу, запускал пальцы в тёмный провал и ощупывал его. Потом Марко плакал на его плече. Двойник молчал и только гладил его по спине. А Марко рыдал, выл, как ребёнок, от жалости к себе и от стыда – он понимал, что только с двойником и только так может позволить себе рыдать – и выл ещё горше. Он просил у двойника прощения за то, что придумал его. Придумал его таким, в таком месте, с таким ничтожным и бестолковым, бессмысленным прототипом. Просил прощения за принесённое одиночество, и за боль, и снова за одиночество… Двойник молчал и только гладил его по спине и перебирал осторожно волосы. Марко всё бормотал, бормотал и бормотал – и упал в сон мягко и незаметно. А наутро та твёрдая пьяная уверенность в завтрашнем дне, что так успокоила Марко ночью, пропала. Наутро от воодушевления изменить мир не осталось и следа. * * * Марко впервые дотронулся до двойника после первого визита Жана. – Что, – двойник уселся за стол, – чем займёмся? Он далеко отставил локоть, почти лёг на столешницу, и подпирал ладонью щеку – это был настолько жанов жест, и скопирован он был настолько демонстративно: у Марко даже сомнений не возникло, что двойник снова пытается его разозлить. А вот ноги он закинул одна на другую; Жан обычно широко расставлял их, или вытягивал – тоже разведя в стороны, будто пытался как можно больше места завоевать. Тогда где этот мерзавец такую позу увидел, чтобы на себя примерить – где такой вызывающей изящности, граничившей с пошлостью, понабрался? Марко случайно пересёкся с ним взглядом. Двойник открыто ухмылялся. – Нравится на собственные ноги пялиться? Понимаю: ты тоже вечно то коленку этак подогнёшь, то ладонью по бедру чиркнешь – якобы случайно, сама невинность, – что остаётся на ус мотать и пожар в штанах тушить. Марко раздражённо отвернулся. – Вон. – Что-что? – откликнулся двойник мягко. – Я совсем тебя не слышу. – Пошёл вон, – устало повторил Марко, ведясь у него на поводу и повышая голос. – Милый Марко, ты так и пятилетку не прогонишь, – рассмеялся двойник. Марко резко поднялся – до помутнения в глазах резко, до заплясавших в голове отзвуков застарелой боли, отдававшейся в травмированное плечо и ниже – и крикнул: – Пошёл прочь! Двойник смеялся. Двойник хохотал, захлёбывался смехом в его лицо, так что капли слёз на ресницах повисли, как испарина утреннего тумана. «Ну давай, прогони меня», – говорил двойник. «Попробуй сделать это», – дразнил его двойник. «Попробуй сделать. Хоть что-нибудь». Прекращая смеяться и становясь аномально серьёзным за миг, двойник бросал ему вызов. У Марко внутри занимался пожар. Сердце дёрнулось, сбиваясь с привычной работы, и принялось перекачивать вместо крови – ярость и боль. Марко разгорелся и вспыхнул: красными стали щёки, уши, шея, даже ладони. Марко вскочил, перешагнул два метра в два стремительных шага и схватил двойника за ворот. След от пощёчины на лице двойника заалел ярчайшим цветком. Двойник потёрся отмеченной щекой о рукав Марко, заглядывая ему в глаза: – Ты что, – он улыбнулся, – девчонка? Марко сорвался. Он бил его – по-настоящему бил – по лицу, по торсу, по рукам. Он не мог бить правой рукой, поэтому бил здоровой, а правой – слабо удерживал двойника на стуле. – Пошёл прочь! – кричал Марко, заезжая по изуродованной скуле. – Пошёл! Прочь! Пошёлпрочьпошёлпрочьпошёлпрочь! Марко трудно, лихорадочно дышал. Двойник смеялся сквозь хрип и кашель. Марко казалось, он избивал его минут десять, а то и больше – всё тело ныло с непривычки, но гнев ещё не успел уйти. – Вот видишь, – выцедил двойник через хриплые вдохи, когда Марко всё-таки выдохся. – А ты думал, что я – неосязаемый. Сорвавшийся с крепления трос, перевернувшийся мир, раскат грома прямо надо его домом. Вышедшая из-под ног земля, ударившая Марко по спине и выбившая весь дух. – Почему? – на Марко было жалко смотреть: красный, потный, дрожащими пальцами он щупал лицо своего двойника миллиметр за миллиметром. Тёплый. Осязаемый. Живой. – Почему я тебя чувствую? Двойник поднял голову, и Марко увидел, что всё его лицо было в крови. Марко посмотрел на свои пальцы и увидел, что они в крови тоже. – Может, – двойник утёр кровавые пузыри с губ ребром ладони, – потому что я настоящий? Марко смотрел в зеркальные глаза и видел чудовищную бездну. Ярость схлынула с головы вместе с кровью, уступила место страху и привычному, родному почти отчаянию. Тело мелко потряхивало, и его замутило. – Мне нехорошо, – выдавил он. Желудок подозрительно ослабел. Двойник слез – стёк – со стула, упал на колени и, обняв Марко за бёдра, прижался к его животу лицом. Марко опустил руки ему на голову, чтобы оттолкнуть – но замер, потому что волосы под пальцами оказались сырыми от пота. Они стояли бесконечно долго. Минуты текли за минутами, меняли своё положение тени. В какой-то момент ноги отказались держать Марко, он рухнул как подрубленный на пол и остался лежать там, бессильный перебраться на кровать. Двойник лежал рядом. Марко закрыл глаза. Кажется, он уснул. Или просто задремал. Он помнил, что надевал УПМ и поднимался на Сину, потому что она осталась последней нетронутой стеной. Он помнил, что летал. Глаза ему слепило солнце, но он не боялся упасть. Он выдернул себя из дрёмы, когда почувствовал на щеке тёплое дыхание. – Почему ты не уходишь? – спросил он, не открывая глаз. Двойник обнимал его поперёк пояса одной рукой, а вторую пропустил под шеей – это было неудобно. – Я теперь не буду уходить, – ответил двойник в самое ухо. – Ты слишком не хочешь оставаться один. Сам меня не отпустишь. Голос двойника был по-прежнему едким, как щёлочь, но ехидство смягчалось о пелену сонливости в том же голосе. Руки двойника сжимали Марко бесцеремонно собственнически, но были тёплыми. – Не просто отпущу, – вздохнул Марко, ощущая, как затекло от лежания на полу всё тело, превратившись в деревянное. – Выгоню. Уже выгоняю. Уйди. Пожалуйста. – Мгм, – двойник прижался крепче. Когда Марко открыл дверь своей комнаты, чтобы отмыться (какая нелепость – воображаемая кровь смывалась настоящей водой), он столкнулся нос к носу с сестрой. Нина заглядывала в его лицо с беспокойством. – Отец говорит, ты кричал. Марко избегал её взгляда. Он смотрел на свои руки и видел выцветше-красные засохшие разводы. Рубашка на животе тоже была в крови, и края рукавов. Марко подавил желание вскинуться, со страхом выискивая реакцию сестры. Если бы что-то было не в порядке, она бы уже спросила – а задавать вопросы типа «на мне есть пятна крови?» (или «скольких Марко ты видишь?»), если он не хотел прослыть безумцем, не стоило. Если он хотел скрыть своё безумие как можно дольше. – Плохой сон, – неразборчиво пробормотал Марко, отодвигая её с пути. Тут же почувствовав укол вины, он добавил: – Меня кошмары мучают. Извини, если напугал. Кошмар Марко выглядывал из-за его же спины, обхватив его за пояс, и, судя по мимолётному горячему и влажному мазку по мочке уха, показывал Нине язык. Или хрен этого извращенца знает – может, он действительно его ухо облизывал. Рубашку Марко с себя тут же нервно стащил и бросил её к остальной грязной одежде. Он бы вовсе разодрал её и сжёг, но не мог вести себя странно под взглядами сестры и отца. По той же причине Марко молча смотрел, как двойник соскабливал зубами кровавые корочки с его рук, хитро сверкая глазищами, и, мешаясь, слизывал розовые подтёки, когда Марко, склонившись над тазом, остервенело оттирал несуществующую кровь. Всё, что Марко мог – быстрее закончить с этим, безразлично скользнуть взглядом по двойнику, вызывающе вылизывающему кожу между своих пальцев, и поскорее убраться обратно в свою комнату. С этого дня двойник принялся следовать за Марко хвостом. С этого дня Марко перестал спать один. * * * Марко снова переживал этот кошмар. Его держали на огромных руках и придерживали пальцами за голову. Как будто он снова был младенцем, лежащим в объятиях матери – вот только мать дала ему жизнь, а этот титан её сейчас отнимет. У титана было жуткое лицо ребёнка и такая же большая по отношению к телу голова. Пухлые щёки и курносый нос были смяты гримасой плача, будто скульптору не понравилась его работа, и он решил изуродовать детское лицо. Выглядело это жутко. Марко сжался в страхе, не веря. Огромная голова титана над ним, открывающий полоску зубов рот – были настоящими. Оборванный трос, болтавшийся между гигантских пальцев – был настоящим. Весь этот кошмар был настоящим, – но Марко не верил, отказывался верить, что сейчас, вот сейчас вот – его не станет. Он замер, бессильный преодолеть свой ужас. Зубы чиркнули по его щеке, сдирая верхний слой кожи – легко прошли, только чудом не раздробив полностью череп. Марко видел мягкие стенки ротовой полости и тёмное горло, видел слюну, собиравшуюся в выемках между зубами и розовыми дёснами – она капнула ему на глаз. Сердце страшно ныло в предчувствии, и Марко подумал, что быстрее умрёт от того, что это тугая мышца в груди просто не выдержит. Соскользнувшие со щеки зубы впились в его правое плечо, и Марко на шею брызнула его собственная кровь. Всю руку обожгло болью – а потом, с новой жаркой вспышкой этой пронзительной боли, над ним вспыхнуло солнце. Солнце. Солнце, потому что огромная голова больше не закрывала его от глаз Марко. Кто-то его спас. В последнюю секунду, в последний миг – вырезал нужный участок шеи, не промахнулся, не замешкался… спас. Падая, Марко подумал – как такой бесконечный и жуткий кошмар может случиться в такой солнечный, яркий день. – Вставай. Вставай, дурень. – Его несильно били по щекам, и Марко зажмурился от залившего комнату утреннего света. Сердце бешено билось, во рту было горько. Марко открыл глаза и обнаружил, что они влажные – как и щёки, и нос, и губы. Двойник с очень сосредоточенным видом обхватил лицо Марко ладонями и стёр слёзы большими пальцами, а потом вытер пальцы о простыню. Марко мог бы сделать это и сам, но, оценив заботу, благодарно кивнул. Двойник нахмурился и отвернулся, но Марко успел увидеть – нормальную, не кривую, не ехидную, не насмешливую – улыбку. Он совершенно обычно улыбался. – Ты вообще когда-нибудь спишь? – спросил он у двойника, щупая правое плечо. Углубления в местах, где зубы титана прорвали ткани и мышцы, можно было почувствовать даже сквозь ткань. Эти следы – как и широкий пласт натянувшейся кожи на щеке – останутся с ним навсегда, но, если подумать… Марко легко отделался. Марко вообще удивительно, сказочно повезло. И, если подумать, Марко впервые воспринял это именно в таком ключе. Двойник поморщился. – Как сказать. Я очень сомневаюсь, что умру, если не буду спать, – он покосился на Марко и, потянувшись ближе, положил лоб на здоровое плечо. – Меня просто страшно бесит видеть это дерьмо. – Сны? – уточнил Марко. Хотелось коснуться двойника, приободрить, но левой рукой он опирался о кровать, чтобы они оба не завалились. Марко поднял правую – она пульсировала и дрожала. Он не удержал и уронил её на голову двойника ничуть не ласкающе – грубо и сильно, как будто грабли на грядку, и в качестве жеста извинения ткнулся в чужие волосы носом. – Мне не снятся сны, – сухо ответил двойник, перехватывая его ладонь. – Это больше похоже на… – он прижался к тыльной стороне щекой и чуть потёрся об неё, – бесконечную темноту. И я в ней один. Всё. Он сжал губами костяшку на сгибе мизинца, и палец дрогнул. Марко предпринял усилие – и средний палец, дёрнувшись, потёрся о шершавые губы двойника. – А если так подумать, – спросил Марко, рассеянно наблюдая за тем, как двойник ласкает его ладонь, – ты вообще можешь умереть? Двойник дёрнул плечом. – В том смысле, в котором ты спрашиваешь – едва ли. Просто однажды… когда ты перестанешь во мне нуждаться, – я уйду. Нет, не смей соваться ко мне со своей жалостью! – сердито прикрикнул он, увидев изменившееся лицо Марко. – Это тебе сейчас грустно. Когда время придёт, всё будет как надо. Всё будет хорошо, – двойник перевернул его руку и поцеловал запястье. На несколько секунд Марко испугался при мысли, что двойник действительно когда-нибудь исчезнет – он, шестнадцать лет живший без всяких устойчивых и осязаемых галлюцинаций, за два месяца привык к её присутствию. А ещё ему было безумно, безгранично страшно за самого двойника – что, если исчезнув как ожившее воображение, тот вернётся в темноту, о которой говорил? Бесконечную. Навсегда. Марко помотал головой: что за ерунда. Если двойник – продукт его сознания, то, исчезнув, просто перестанет существовать. И в его же интересах приложить всё, чтобы это наконец-то произошло, ведь это… будет означать выздоровление? Эти мысли успокоили Марко, но осадок всё равно остался. С последнего визита Жана, когда Марко еле удалось выкрутиться, прошло уже много дней. Марко переживал. Иногда ему казалось, что напряжение, с которым они расстались в прошлый раз, навсегда отвратит Жана от его дома – потом эта мысль таяла под куда более страшными предположениями. Иногда ему удавалось убедить себя, что войска разведки – не работа на поле: отпахал своё и пришёл домой, и что у Жана просто не случилось возможности выбраться в увольнительную. Марко бросало от волнения в воодушевление. В нём проснулось что-то похожее на жажду деятельности, что вызывало удивление отца и крайнюю радость Нины. Он стал немного помогать сестре по дому, стараясь задействовать нерабочую руку, и всё меньше времени проводил в четырёх стенах своей комнаты. Двойник снова начал пропадать – в эти моменты душевного подъёма его никогда не было рядом. Время от времени Марко выходил из дома. По-прежнему не желая, чтобы соседи переглядывались за его спиной или – ещё хуже – лезли с сочувствием, он выбирался ранним утром, практически ночью, когда даже самые неспокойные работники ещё спали. Марко старался идти по мостовой бесшумно, не нарушая тишины, и с удовольствием прикасался к влажным от тумана камням – рука вновь обретала чувствительность, и любые тактильные ощущения казались чудом. Марко придумал брать с собой ношу – попавшийся узел с тряпками, пустое ведро, – чтобы приучать её – понемногу – ко всё большим нагрузкам. Каждый раз во время таких прогулок его охватывала тревога. От тишины, беспокойства и одиночества становилось неуютно. Не оставляло ощущение, что умиротворённое сонное спокойствие вот-вот могло нарушиться тяжёлыми и гулкими ударами, возвещавшими нападение – ведь никто, даже за Синой, не мог более считать себя в безопасности. Картина атакованного Троста сразу же вставала перед глазами, пульс принимался прыгать, и Марко прижимался спиной к холодной стене какого-нибудь дома, пережидая окончание панического приступа – и упрямо продолжал свой путь. Двойник, который наконец-то мог сделать для Марко что-то полезное, наотрез отказывался выходить за порог дома – и Марко, пожимая плечами, уходил один. Иногда Марко поглощало так долго не оставлявшее его чувство беспомощности. Тогда он снова закрывался в комнате – но бездеятельное лежание на кровати больше не приносило спасительного спокойствия. Попытки сбежать от жизни таким образом перестали быть успешными, и Марко то и дело нервно вскакивал под раздражённым взглядом двойника. – Рука снова болит, – пожаловался Марко. Его кожа и волосы были покрыты мелкими каплями, немного потяжелевшая одежда липла к телу – этой ночью туман оказался особенно плотным. Марко только успел стянуть с себя рубашку, как двойник молча усадил его на стул, встал на колени и сдёрнул со спинки смятое полотенце. – Пусть лучше болит, – отозвался он, неторопливо и сосредоточенно вытирая влагу с ушей и шеи, – чем ничего не чувствует. Двойник прикасался к нему осторожно, предельно аккуратно растирал встопорщившуюся от холода мурашками кожу. Перекладывал полотенце на сухую сторону и тёр, согревая, до красноты. Лицо у него при этом было… серьёзное и даже печальное. Будто он проводил красивое и запретное таинство. Марко закрыл глаза и расслабился. Пусть делает, что хочет. Прохладные губы щекотно прикоснулись к его пальцам. Двойник целовал сгибы, обхватывал ртом костяшки, гладил его правую ладонь, и от лёгких, нежных движений она подрагивала. Двойник дохнул, согревая, и по особенно чувствительной коже разлилось приятное тепло, успокаивающее боль. Двойник изучал его: касался языком между пальцев, прикусывал подушечки, иногда вбирал палец полностью в рот, чтобы несильно сжать зубы вокруг основания. Двойник тёрся носом о его ладонь, щекотал запястье, прикусывая выпирающую круглую косточку и кожу поверх вен. Он общупал каждый сантиметр предплечья, мягко тронул локоть – пальцы легли поверх редких и мелких, но тёмных веснушек, идущих по внешней стороне от локтя до плеча и чуть-чуть забиравшихся на шею. Марко видел точно такие же, выглядывавшие из-за ворота у самого двойника. Двойник, похоже, загорелся идеей перецеловать их все. Марко согрелся и разомлел. Ласка была приятной. Если бы он лежал на кровати, то совсем разомлел бы и провалился в сон. Все прикосновения двойника были такими искренними, что Марко было бы неловко ему мешать. Даже смотреть было неловко: у двойника было такое лицо… Марко был уверен, что что-то подобное он мог бы делать только с исключительно дорогим человеком. Неуместное, стесняющее слово «любовь» так и крутилось у него в голове. Двойник приподнялся, просунув колено между ног Марко и опираясь им о стул. Он по-прежнему сжимал его руку, добрался уже до плеча. Сильное нажатие языка на кожу, наросшую поверх следов титанских зубов, вызвало вспышку боли, и Марко поморщился – но двойник тут же загладил её аккуратными прикосновениями. Его губы мазнули Марко по щеке; он прикасался неторопливо и легко к его скулам, носу, бровям, отпустив наконец руку и сжав в ладонях лицо. Двойник замер, не прикасаясь ко рту Марко – и Марко тоже замер в ожидании. Некстати захотелось спросить, почему двойник ни разу его не поцеловал по-настоящему. Марко нервно облизнул губы, и кончик его языка ненамеренно скользнул по губам двойника. Тот выдохнул – и прижался к нему. Это было странно – целоваться с самим собой. Марко уцепился за плечи двойника, подаваясь вперёд и неожиданно с силой прихватывая его нижнюю губу. Двойник хмыкнул, и его короткий тёплый выдох прошёлся по коже под носом. Марко гладил языком трещинки на чужих губах, периодически проверяя, такие же у него или нет, и то и дело сталкивался с горячим языком двойника. Ему на губы упала капля с невысохших волос, и двойник тут же её слизал. Марко было хорошо, и они целовались, целовались и целовались. – Я всё ждал, что ты сам попросишь поцеловать тебя, – усмехнулся двойник, когда они наконец перестали. В его усмешках больше не былого злого подначивания. Возможно, из-за этого они казались немного печальными. – Ты ведь, чтоб тебя, такой романтик. Двойник положил локти на спинку стула за плечами Марко и уткнулся лбом в лоб. Его дыхание тоже сбилось. – Эй, Марко, – попросил двойник, не открывая глаз. – Подрочи мне? Марко, глядя на чуть подрагивавшие тёмные ресницы перед своими глазами, потянулся левой ладонью к его паху и провёл снизу вверх. Огладил несколько раз, сжал член сквозь брюки. Он действовал на ощупь, и это странным образом возбуждало его самого. – Не так, – по-прежнему не открывая глаз, прервал его двойник, когда Марко кое-как стащил с него штаны и погладил член большим пальцем по всей длине. – Другой рукой. – Но… – Просто сделай это другой рукой. Марко послушно обхватил его правой. От ритмичный сильных движений мышцы тут же заныли, и Марко не мог водить по члену достаточно быстро. Иногда его пальцы сжимались слишком резко, царапали чувствительную кожу, и двойник недовольно шипел. Он положил лоб на плечо Марко и судорожно и жадно дышал, грея дыханием ключицу. Когда двойнику надоела эта пытка, он положил руку поверх ладони Марко и принялся направлять. От несдержанного тихого стона двойника Марко стало совсем, до головокружения, душно, и он подался вперёд, потеревшись о его колено. Сколько бы раз они не занимались подобным – Марко никогда не воспринимал это как секс, даже как разновидность секса. А сейчас интимной казалась даже одна озвученная просьба. На следующей предрассветной прогулке Марко размышлял о том, что он будет делать дальше. Функциональность руки до сих пор оставляла желать лучшего, но нерешительно проскользнувшая мысль о том, чтобы вернуться однажды в королевскую полицию, засела в голове прочно. Марко представлял, сколько усилий ему придётся приложить, чтобы снова воспользоваться УПМ, если придётся вновь доказывать свою пригодность, но почему-то уверенности, что этому вообще никогда не бывать, больше не было. Один раз он уже попал в десятку лучших кадетов. Один раз он уже заглянул в лицо смерти. Шальная идея о возможном вступлении в разведку обернулась лишь ноющим желанием быть поближе к Жану и – если Нина всё-таки не одумается – защитой для сестры. Но, с отчаянной решимостью отодвинув все привязанности, все душевные порывы, кроме одного, он признал – это была не его мечта. Марко всегда был идеалистом. В какой-то момент Марко почувствовал себя ребёнком. Недавно родившимся, готовым жить, жадным до открытий и откровений, – почти счастливым. Возвращаясь, Марко издалека заметил на крыльце родного дома две фигуры. Когда он подошёл достаточно близко, чтобы рассмотреть их, оказалось, что это Нина – и двойник. Одежда двойника была знакомой до зубовного скрежета – даже куртка на локтях протёрта точно так же. – Это ещё что такое? – недоумённо нахмурился он. «Откуда у тебя моя форма?» – ещё хотелось добавить, но он, вспомнив о присутствии Нины, прикусил язык. – У себя спроси, – мрачно отозвался двойник. – Я просто тебя жду, нельзя, что ли? – уязвлённо спросила Нина, приняв его недовольство на свой счёт – к счастью, приняв. Марко стало совестно. Ему страшно хотелось рассказать Нине, что – не то чтобы всё теперь было хорошо, но – надежда, о которой та говорила, действительно есть. Он уставился на её сердитое выражение, и с удивлением обнаружил, как она повзрослела. Веснушки теперь усыпали не миленькое детское, а по-девичьи изящное лицо. Нина, поймав его взгляд, тут же переменилась, расслабляясь. Как почувствовала его собственные перемены. – Обними меня? – попросила она, задирая голову. Марко улыбнулся и прижал её к себе. – Другой рукой, – запротестовала она, и Марко послушно обхватил её плечи и правой рукой тоже. Нет, он определённо не отпустил бы Нину к самоубийцам-разведчикам – но разве она отступится? Разве ей, втемяшившей что-то в голову, хоть что-нибудь может помешать достичь своей мечты? – К тебе же Жан пришёл, – пробормотала Нина в его грудь. – Я тебя поэтому и поджидаю. Он, кажется, всю ночь добирался. Ждёт у тебя. Марко замер. Поборов желание отругать Нину, что не сообщила об этом сразу, Марко кинулся наверх. Он ещё обернулся через плечо в немом вопросе, но двойник недовольно отмахнулся: – Иди-иди. Потом догоню, – и Марко тут же о нём забыл. Марко поднимался по лестнице, и сердце стучало где-то в горле – Жан. Живой. Настоящий. Живой! Сейчас Марко расскажет ему, к чему он пришёл, что решил; расскажет, что всё не так уж плохо, – ему наконец-то есть, что рассказать. На подходе он услышал знакомый голос, который Жан старательно пытался снизить – но, похоже, был слишком взвинчен, чтобы ему это удалось. Марко замешкался – неужели Жан привёл с собой кого-нибудь? Армина? А может, Конни? Но тогда почему Нина… – Замолчи, – долетело до него, когда Марко вошёл в комнату. – Ты меня бесишь. Ты нисколько на него не похож! – крикнул Жан, срываясь. – С кем… Жан, с кем ты говоришь?.. – спросил Марко, до побелевших костяшек сжимая дверную ручку. Жан стремительно обернулся к нему. В комнате больше никого не было.