На-на...

На-на... Два слога по губам — как шепот, как молитва. Пальцами по щеке и в сторону сердца — перед сном. Я буду держать за тебя пальцы крестом, чтобы Князь Ужаса обошел тебя стороной. В твоем имени мне снова мерещится мистическая цифра семь до тех пор, пока я не осознаю, что это и мое имя тоже. Давай держаться за руки, Нана — согреемся... Сейчас уже сентябрь, Нана, а в декабре мы встретимся. Я снова буду в Токио, в старинной многоэтажке пригорода, у тебя под рукой, под сердцем. Будет идти снег, и ты снова будешь молчать. Я люблю, когда тебе нечего мне сказать, Нана. Потому что так я могу незаметно любоваться твоими печально опущенными ресницами. Они слегка дрожат, как ветки сакуры, на которые падают первые снежинки. Снежинка весит четверть грамма, а твои руки всегда как лед. Ты ведь замерзаешь в этом городе, так, Нана?.. Нана, я все еще работаю. Старательно день за днем. Я поклялась самой себе не упустить ни дня, ни часа, ни секунды, чтобы стать снова твоим плюшевым щенком. Твоей соседкой. Проблемой. Тезкой. Знакомой. Идиоткой. Твоей подругой, Нана. Твоим близким любимым человеком. И ты можешь спеть об этом в следующей песне... Все равно только я пойму о чем ты. Нана, ты, наверное, не веришь в судьбу, так?.. Ты ведь всегда строишь свою жизнь и свое будущее длинными тонкими пальцами, не боясь запачкать их или сломать. Ты сильная, Нана. Порой даже слишком сильная. И ты ни за что не поверишь, что незаметная волшебная сила способна повести тебя именно в эту метель именно в этот вагон именно на это место. Совпадение, так скажет Нана. А я буду идти по пустеющему вокзалу, сжимая в ладони тот самый билетик. Билетик к уютному незаметному местечку в твоей истории, Нана. Недавно я заметила, что в марте цветы красивее, чем в мае. Нана, ты когда-нибудь получала от поклонников подснежники? Я уверена, что тебя до сих пор душат розами и орхидеями, ибо дарить тебе что-то меньшее кажется глупостью и наглостью. Когда я приеду к тебе я привезу тебе восемь подснежников, Нана, я решила. Я глупая и наглая. Я хочу положить тебе на стол первые, расцелованные последним снегом цветы. Они невинны в своей красоте, Нана. Чисты и просты, как вода, как хлеб, как ты, Нана. И прости, что я так и не научилась печь торты, как другие твои поклонницы. Я глупая и наглая. Я скоро буду рядом, Нана. Я говорила тебе, что так и хожу до сих пор в кино по воскресеньям?.. Я хожу одна, Нана, потому что только так я лучше понимаю, что хотели рассказать актеры. Ведь им, наверняка, так много надо успеть рассказать. Ты говорила, Нана, что каждый живет, чтобы спеть свою главную песню. Наверное, моя главная песня будет о Нане. Потому что сейчас сентябрь, а уже в декабре я буду покупать тебе горячие гамбургеры у Джексона, Нана. И потому что я-то тоже Нана, хоть и немножко другая. Другая Нана, которая сотни раз находила тебя спящей на полу, слушая тот самый голос. Песня о Нане станет хитом, который понравится даже панкам и металлистам. Она будет иметь тонкое звучание и будет иметь запоминающийся мотив. Просто потому что "На-на" — всего два одинаковых слога, который можно насвистывать и бурчать под нос и в ванной, и за рулем. И все будут сразу вспоминать твои глаза, Нана. И длинные ресницы, которые на самом деле часто дрожат. И твою редкую улыбку. И мягкий голос. Все то, что мне часто снится в странных запутанных снах. И никто на свете не посмеет забыть эту песню. Потому что даже панки поют в ванной. Потому что даже металлисты водят машину. И потому что сейчас сентябрь. А до декабря осталось совсем чуть-чуть. Ты бы написала бы мне ответ, Нана. Хотя бы пару слов, на большее я не настаиваю. Хотя, конечно, у тебя нет времени даже просто побыть собой... Ведь это очень сложно, строить свою новую жизнь в городе, где нет даже кусочка тротуара на то, чтобы упасть на колени и поплакать. Тысячи людей снова и снова приезжают в Токио, чтобы стать счастливыми или несчастными. Они едут в пустоту, в никуда, в старые кварталы и залитые яркими огнями районы. И только мне повезет приехать к тебе, Нана. Поэтому, договоримся, что ты не будешь писать мне ответа, а просто мысленно расскажешь мне, как прошел твой день. Я буду чувствовать твой мягкий голос, Нана, я даю слово. И не забудь, прошу тебя, плотнее завязывать шарф по утрам, чтобы ни в коем случае не испортить свой волшебный голос. Князь Ужаса не дремлет. А тебе еще петь нашу песню, Нана... Мне приснится сон, где мы разговариваем ни о чем, Нана. Точнее — обо всем на свете. О людях, о событиях, о пустых глазах и пустых словах. О боге, о том, как правильно красить глаза. Обо мне и о моих недостатках. О музыке. О твоем новом альбоме. Только с тобой, Нана, я могла говорить обо всем этом и не опускать глаза. Я глупая и наглая. Ты — Нана. И ты ведь тоже ждешь декабря, правда?.. "Совпадение!", — скажет Нана. Я подумаю: "Судьба...". А снег будет падать на ресницы, и твои руки так и не согреются. Потому что есть вещи в этом мире неизменные и недоступные моему пониманию. Холод твоих рук, Нана, чистота твоего голоса. Твоя тяга к табаку. И вторая глупая Нана подле твоей гитары. Неизменно. Навсегда. И я снова и снова тысячи раз буду сжимать в ладони тот самый заветный билет в Токио, в один конец, и идти за тобой по спящему в снегу вокзалу. А ты снова и снова будешь засыпать в самом сердце метели под звуки Нашей песни. И так будет вечно. Вечно. На-на. Два слога. Две истины. Два огромных темных глаза с длинными ресницами. И — двое нас. Я и ты. Гитара и пыль на ней. Первый аккорд и звон разбивающегося стакана из магазина на углу. Нана и Нана. И снова — пальцем по щеке и в сторону сердца перед сном. Князь Ужаса не дремлет. Я пишу письмо. А Нана спит на полу, вслушиваясь в Тот Самый голос. Давай держаться за руки, Нана?..