Не совсем здесь

В жизни я не бегала так быстро, как сегодня, когда выскочила из комнаты Пфанни. Натруженные мышцы не болят и мне не хочется вспоминать почему. Знаю только, что нужно убежать как можно дальше от Шиза. И я бегу мимо студентов из колледжа Трех королев, которые швыряют камешки в Канал самоубийц, мимо Башен Озмы и Бриско-Холла, мимо железнодорожной станции, через пшеничные поля до самой опушки леса. И только встретив на своём пути первые высокие деревья, я останавливаюсь. Уже темнеет и всё, что я вижу — это тусклые звёзды над головой. Луны и той на небе нет. Я падаю в высокую траву. Закрыв глаза, делаю глубокий вдох и не слышу привычного звука, с каким воздух когда-то наполнял мои лёгкие. Вокруг неестественно тихо. Я не могу заставить себя вернуться к услышанному в комнате Пфанни. Мне хочется лежать тут в полной тишине и ни о чём не думать. Но в моменты, когда особенно хочется забыться… проблемы наваливаются на тебя ещё сильнее. — Я… Всевышняя Лурлина. Я даже произнести это не могу. Соберись, Галинда. Ты сможешь. Ну хорошо. — Я ме… мертва. О, я всё никак не перестану плакать. Мне страшно, что если продолжу в том же духе, то растекусь лужей по земле. Совсем расклеилась, прямо как Пфанни. Я мертва. Кое-что это объясняет, но далеко не всё. Меня не замечают, потому что меня нет. Но раз я здесь значит, неким образом я всё же существую. Я не могу прикоснуться к Пфанни. Но я ощущаю траву под собой. Как это возможно, почему меня никто не замечает и я совсем одна? — Да что же со мной сотворили? — не выдержав, кричу я в ночное небо. В ответ тишина. Я ещё долго рыдаю в высокой траве. Я оплакиваю те дни, что так и не прожила, и те, что были растрачены попусту. Я оплакиваю всех, кого оставила, и тех, с кем так и не успела познакомиться. Я оплакиваю родителей — из-за них я рыдаю громче всего. Оз, я даже свой пропавший гардероб оплакиваю. Ближе к рассвету я немного успокаиваюсь, но не так чтобы очень. Я могу прорыдать целую вечность. Моя проблема не имеет простого решения. Уж поверьте, я думала над тем чтобы вернуть себя к жизни с помощью магии, но даже мне известно, что магия мёртвых не воскрешает. А я как раз мертва. Когда вы осознаете, что умерли, вы начинаете думать о том, чего в вашей жизни не было. У меня не было детей. Я не была замужем. Я даже этим самым ни с кем не занималась! Я так и не стала знаменитой волшебницей! ТАК НЕЧЕСТНО! Ещё вы много плачете. Затем вы начинаете сожалеть о том, что вам стоило бы делать, но вы не делали. Мне следовало уделять учёбе больше времени, чем волосам. На самом деле, я должна была нанять парикмахера, чтобы он уделял время моим волосам, тогда я могла бы уделять время учёбе. Мне стоило чаще говорить родителям как я их люблю. Мне стоило быть щедрее. И мне определённо стоило надеть что-нибудь поприличнее перед смертью, потому что теперь остальные призраки примут меня за полную дуру. Потом вы плачете ещё чуть-чуть. Я перебирала в уме всё, что помнила. Воспоминание о каждом человеке, встреченном мною в жизни; о каждом месте, где я побывала. Я вспомнила о мужчине, который продал мне браслет, висевший теперь у меня на левом запястье. Мужчина хромал на одну ногу, мне стало его жалко и я доплатила ему. Я вспомнила о том как я боялась, что утону, барахтаясь в новой кровати родителей. Вспомнила улыбку на лице матери, когда она укрывала меня на ночь и желала волшебных снов, потому что однажды я стану великой волшебницей. Первого мальчика, который меня поцеловал — мне хотелось сказать ему, чтобы больше так не делал. Улыбку на лице моего папули, когда я сообщила ему, что поступила в университет. Я думала о тех кратких мгновениях, когда, едва сойдя с поезда на станции Шиз, испытывала переполнявшее меня желание стать лучшей ученицей. Я прикасалась ко всякому воспоминанию, до какого могла дотянуться и хваталась за каждое, словно боялась их лишиться. Мне казалось, что едва я смирюсь со своим положением, мир обо мне окончательно забудет. Меня выбросят из мира живых, словно мусор. Я затеряюсь в далёком ничто и не смогу отыскать дорогу назад. Но как не дать себе окончательно заблудиться, если даже не помнишь, какой дорогой шла? Сильнее всего мне хотелось оживить одно особое воспоминание о том, как я оказалась в своём нынешнем… не совсем здешнем положении. Но чем больше я пыталась сосредоточиться, тем дальше меня словно волнами сносило в сторону. А ещё мне становилось дурно. И сильнее тошноты в этом мире мне не нравилось лишь ощущение потерянности. Как бы мне хотелось обо всём забыть и продолжать жить в счастливом неведении. Эта мысль поразила меня. В самом деле, почему бы мне попросту… не забыть обо всём? Ведь однажды у меня вышло. Иначе отчего я не могу вспомнить, как прошли летние каникулы? Последнее моё воспоминание было о том, как я переделывала курсовой проект для Моррибл за несколько недель до конца семестра. Может тогда я и устроила себе потерю памяти? В конце концов, мне было не впервой что-то сочинять, чтобы отложить решение проблем на потом и я тогда страшно устала. Мне хочется снова стать самой собой, а потому я делаю то, в чём Галинда Аплэнд — настоящий мастер — пробую не обращать внимания на проблему, надеясь, что она сама как-нибудь, да разрешится. ________________________________________ Вот только сказать легче, чем сделать. Поверить не могу, что я пробежала всё это расстояние от Шиза, до самого леса. Почти день у меня уходит на то, чтобы добраться до города. Не говоря уже о том, чтобы дошагать до Крейг-Холла и, наконец, до своей комнаты. На обратном пути я вспоминаю про мою странную зелёную соседку. Я ломаю голову над тем, почему из всех озиан только она слышит меня. Может она такая же, как я? Но это невозможно. Её-то видят. Правда, ей от этого не легче. И я тоже была хороша. Не смей отвлекаться, Галинда, сосредоточься на проблеме! Остальную часть дороги я трачу на раздумья о том, сколько у меня осталось денег и хватит ли их на то платье, что я видела в магазине рядом с «Персиками и почками». ________________________________________ До нашей комнаты я добираюсь уже после заката. «Наша» комната — до меня вдруг доходит, что простилась я с соседкой не самым лучшим образом. Если в прошлый раз она бросилась в лазарет проверять всё ли у неё в порядке с головой, вряд ли новая встреча выйдет теплее. На всякий случай я решаю постучать. Прежде чем я успеваю отомкнуть дверь ключом, Эльфаба открывает её сама и в недоумении разглядывает пустой коридор. — Это я, — тихо предупреждаю, чтобы она снова не кинулась в лазарет. Глаза Эльфабы округляются, плечи напрягаются, но затем она приходит в норму. — А, мой призрачный мучитель, — в её голосе слышен неприкрытый сарказм; она ленивым жестом предлагает мне войти. — Проходи и мучай на здоровье, не стесняйся. Я мрачнею. — В мыслях такого не было, — отвечаю я сердито. — И я бы предпочла, чтобы ты не использовала слово на букву «П». Знаю, что звучит это жалко, но ничего не могу с собой поделать. Кажется, Эльфаба всё понимает и сознаёт, что я не причиню ей вреда. Она осторожно прикрывает за мной дверь и запирает её на замок. — Я ходила к медсестре и та рассказала много… всякого, — сообщает Эльфаба, прислонившись спиной к двери. Опустив взгляд, она продолжает, — о тебе. На самом деле ничего такого. Только то, что прошлой зимой ты сильно простыла, и тебе пришлось пропустить неделю занятий. При этом воспоминании у меня вырывается стон. — Я целую неделю походила на живой труп. В ответ Эльфаба усмехается, но тут же прикрывает рот рукой в попытке исправиться. Я осознаю, как прозвучали мои слова. — Ну да, зато теперь… — она умолкает. — Можно без этого? — прошу я слабым голосом. Её ухмылка исчезает. — Ты мерт… — Ну я же попросила! — Я срываюсь. Эльфаба изумлённо смотрит в мою сторону. Я пересаживаюсь за стол, и её взгляд перемещается туда, где раздаётся скрип рассохшегося стула. — Просто… не упоминай об этом. Что бы ни сказала медсестра, не рассказывай мне. — Об этом она как раз ничего не рассказывала. — Хорошо. — А ты сама мне ничего рассказать об этом не хочешь? — Нет. На комнату опускается тишина: я собираю ворсинки с пальто, Эльфаба подходит к кровати и садится. Только теперь я понимаю, что в комнате нет ни одной моей вещи. Сейчас она кажется ужасно огромной. Взгляд Эльфабы устремлён куда-то вдаль, за край стола. Она явно о чём-то сильно задумалась. Внезапно я чувствую себя совсем маленькой. — Долгое время мне было не с кем поговорить, — произношу я, наконец. Меня поражает беспомощность в собственном голосе. Эльфаба переводит взгляд в мою сторону и жалость в её глазах можно разглядеть даже из Фроттики. — Не смотри на меня так. Мне твоя жалость не нужна. Мне просто нужен… просто мне нужен друг. Вот и всё. Кажется, это самое искреннее моё признание за последние несколько лет. От взгляда Эльфабы я съёживаюсь под пальто. — Друг? — произносит Эльфаба с издёвкой. Я морщусь. — Прости. За всё, что я натворила. Я была расстроена, зла на всех… — …сбита с толку, обделена вниманием, твоё самолюбие было задето, у тебя помутился рассудок… поправь, если ошибаюсь. — Всё верно, — произношу я угрюмо. — Так ты сможешь меня простить? За всё. Особенно за ту рану. Мне ужасно жаль! Я не знала, что вода так подействует, и, увидев твою руку, я… — Всё в порядке, Галинда, — перебивает Эльфаба и протягивает пострадавшую руку, чтобы я как следует, её разглядела — ни царапины, ни шрама. Она едва заметно улыбается. — Как новенькая. — Так у нас всё хорошо? Ты меня прощаешь? — У нас всё хорошо. И я прощу тебе этот казус, если ты пообещаешь больше не спускать мои вещи в унитаз. Я улыбаюсь ей. — Обещаю. — Хорошо. Потому что я люблю свои вещи сухими. Очень и очень сухими. — Как твоё чувство юмора, — замечаю я, с широкой улыбкой. Мне нравится наша беседа. Эльфаба усмехается. — В точности как моё чувство юмора. — У меня ещё никогда не было настоящего друга, — внезапно признаюсь я. — Ха, да у тебя этих друзей… Я каждый день вижу их на занятиях. Только и делают, что о тебе болтают. — Я популярна, поэтому меня все любят. — Не лучший способ завязать со мной дружбу. Я вздыхаю. — Но они меня совсем не знают. Эти «друзья» видят во мне только милое личико и деньги. Звучит ужасно… но мой лучший друг — это папа. Я поднимаю глаза, ожидая обязательного для подобного признания смеха. Но вместо этого Эльфаба хмурится. — Мой отец… — с трудом сглатывая, начинает она. Ей неловко? Она зла? — Последний человек на земле, кого я могла бы назвать своим другом… тебе нечего стыдиться. Вряд ли у меня есть право на дальнейшие расспросы, поэтому я просто подсаживаюсь к ней на кровать. — Что это?! — восклицает Эльфаба, отскакивая в сторону. — Что? Что такое? — спрашиваю я, перепугавшись. — Если это мышь, клянусь… — Ты! — заявляет она, указывая пальцем чуть левее места, где я сижу. Я передвигаюсь, чтобы оказаться в её поле зрения. — А что я? — Надо нацепить на тебя колокольчик или ещё что. Нельзя же вот так подкрадываться. Она усмехается. Хороший знак. И никаких мышей. — Ой, — я смущаюсь, — извини, давай я буду предупреждать тебя заранее? — Может всё-таки лучше колокольчик? — Ты издеваешься? — Зависит от того, что ты сама по этому поводу думаешь. — Думаешь, я много говорю? — Зависит от того, что ты понимаешь под беседой. — Мне не нравится, что наш спор движется по кругу. — Мне не нравятся круги. — Твоя взяла, я буду носить дурацкий колокольчик. Кажется, я переоценила радость этой дружбы… Ночью над Шизом начинается гроза. Я сижу у окна и наблюдаю за тем, как капли дождя ударяют в оконное стекло. Частые вспышки света и стекающие по ту сторону капли — миниатюрное напоминание о разворачивающемся в небе действе. Я люблю грозы. Маленькой я оставалась допоздна, сидя на коленях у папули и наблюдая за непогодой с уютной тахты в моей спальне. Папуля рассказывал, что облака издают такие звуки сталкиваясь. Иногда облака нравились друг другу, и между ними возникала искра. Мы искали облака, которые высекали самые большие искры. Мне нравилось думать, что у таких облаков будут самые милые облачата. Я улыбаюсь этому воспоминанию, но недолго, потому что Эльфаба начинает ворочаться под тонким одеялом. Оглянувшись, я вижу, что она свернулась в клубок на кровати в дальнем от окна углу. Заметно как она дрожит. Нахмурившись, я отправляюсь к шкафу с одеждой, достать ещё одно одеяло. У меня уходит больше времени, чем я ожидала. Она так высоко убрала всё постельное бельё! Наконец дотянувшись, я вынимаю тёплое, хоть и слегка потёртое одеяло. Эльфаба лежит, крепко зажмурив глаза, но, резко их распахивает, ощутив на себе тяжесть одеяла. — Га-Галинда? Что?.. — кажется, она не до конца осознает, где находится; я укутываю её. Я гляжу на Эльфабу, радуясь тому, что она, наконец, расслабилась. Укрывая плечи, тыльной стороной ладони я задеваю голую кожу. Эльфаба резко втягивает воздух и крепче кутается в одеяло. А я стою над ней как вкопанная. Мою ладонь покалывает в том месте, где я коснулась её. — Спасибо, — шепчёт Эльфаба, выводя меня из задумчивости. Девушка, над которой я продолжаю стоять, крепко засыпает и ощущение тепла в моей руке проходит. Я не схожу с того места до тех пор, пока гроза не стихает, почти до самого рассвета. Я не могу думать ни о чём, кроме мгновения, когда прикоснулась к Эльфабе. И о том, какое тепло она излучала. В тот миг я поняла, что не совсем одинока.