Не совсем здесь

      Каждое лето мы с родителями решаемся на поездку в наш особняк неподалеку от Великого Гилликинского леса. Я с мамочкой принимаю солнечные ванны, а папуля натягивает ужаснючие сапоги и бродит вокруг леса, заявляя, что это он так «вступает в контакт с природой».       Лично я предпочитаю наблюдать за природой с веранды, с чем-нибудь прохладительным в руках. Через несколько часов он обычно возвращается с альбомом для набросков, полным рисунков животных, которых он заметил и историями «о выживании». Мамочка считает всё это очаровательным, хотя на самом деле это страшно смущает. Ведь он потом эти рисунки всем показывает!       Помню как-то летом, перед тем, как я поступила в Шиз, он подошел ко мне со спины, пока я загорала, и загородил свет помятым листком бумаги. Я сняла солнечные очки и, взглянув вверх, обнаружила самого кошмарно нарисованного оленя из всех, что я видела. Потом он меня поправил. На самом деле то была очень большая птица.       Мой папуля — худший художник в мире.       Не желая ранить его чувства, я сохранила рисунок и сказала, что он должен его подписать, если хочет быть настоящим художником.       И как он его подписал!       

Моей драгоценной дочурке, моему розовому яблочку. Надеюсь, ты повесила эту великолепную картину, нарисованную твоим очень талантливым папой специально для тебя на самое видное место в своей комнате в колледже. Я так тобой горжусь! Люблю, обнимаю, целую, ну и всё такое прочее, что теперь пишут, Твой папуля. P.S. — Если ты мальчик, то советую поджать хвост и скрыться оттуда, прежде чем я об этом узнаю и приеду, и…

      Он так и не закончил писать, потому что к тому моменту я вырвала рисунок у него из рук. Иногда папуля бывает слишком уж заботливым.       Я улыбаюсь, протягиваю руку к рисунку и касаюсь бумаги. Мамочка вложила картинку в рамку, но я вынула её и приклеила липкой лентой к задней стенке моего шкафа для одежды. Туда вряд ли кто полезет смотреть. Но каждый день пока я выбираю, что надеть, приходя к мысли, что мне снова ничего не подходит, я читаю подпись к рисунку, смотрю на кривое пятно, которое папа называет птицей, и испытываю одновременно радость и тоску по дому.       Потом я пытаюсь вспомнить прошлое лето, каких-то двенадцать дней назад. И не могу. Ни солнечных ванн с мамочкой. Ни ужаснючих сапог папули. Ни кривых рисунков. Ничегошеньки.       Я не помню, как провела последнее лето, и эта мысль тревожит меня сильнее всего. Я так пыталась вспомнить хоть малюсенький кусочек из каникул, но всё закончилось самой кошмарной головной болью из всех, что у меня бывали и дикой тошнотой. Это притом, что как-то раз мне не повезло увидеть Бика голым… Скажем так, когда кто-то подсыпает на балу какую-то гадость в пунш, и кое-кто из ваших знакомых решает погулять голышом, в вашей жизни случается самая позорная ночь. Ужасно огорчительно так хорошо помнить подробности той ночи, тогда как то, что мне хотелось бы вспомнить больше всего, оказывается так далеко!       Порой у меня ощущение, что если я лягу пораньше, мне могут присниться мои потерянные воспоминания. Но чаще всего мне ничего не снится. Мне даже кажется, что я совсем перестала спать. Каждое утро я наблюдаю за рассветом с мыслью «может сегодня что-нибудь изменится?»       Но ничего не меняется.

***

      Я иду в класс, и никто не заговаривает со мной по пути. На мне самое модное осеннее пальто и никто этого не замечает! Никаких сдавленных смешков, когда я прохожу мимо. Никаких ехидных замечаний о том, что у меня на голове бардак. НИЧЕГО!       Я не помню, когда меня перестали замечать. Когда я перестала быть центром всеобщего внимания. Я не помню тот день, когда Бик перестал придерживать передо мной дверь или когда Пфанни перестала нуждаться в моих заметках по семинарским занятиям Моррибл. Никто не стучится в дверь моей спальни, что уж говорить об улыбках.       Я уже много дней ни с кем не разговариваю. Тот жуткий старикашка у Канала самоубийц не в счет. То был скорее обмен оскорблениями. Он был очень груб!       И мысли о нём вовсе не поднимают мне настроение. Мне давно уже одиноко и тоскливо. Походы по магазинам и те не помогают. Тем более, что я никак не могу найти свой кошелёк.       Думаю, кто-то его спёр.       И мне всё равно! Мне уже настолько всё равно, что это пугает меня. Я никогда ещё не была так напугана. Оз, да я никого и никогда не боялась! Потом что-то случилось и всё изменилось.       И. и я не помню, из-за чего всё изменилось.       Когда я пытаюсь об этом думать, у меня начинает кружиться голова, и подкашиваются ноги. Во внутреннем дворике кампуса я оглядываюсь и замечаю Бика, который сидит в одиночестве и жуёт яблоко.       Окинув себя критическим взглядом, я пытаюсь разгладить складки — естественно они никуда не деваются — и я вздыхаю, отчего ткань плотнее прилегает к фигуре и подкладка пальто шелестит чуть выше колен.       Я направляюсь к Бику. Он выглядит так, словно тоже совсем не спал. Под глазами неприятные фиолетовые синяки.       Такой видок любого может в тоску вогнать. Но мысли о том, что мы с ним знакомы достаточно, чтобы я как можно вежливее с ним поздоровалась и села так далеко от него, как только было возможно на маленькой лавочке. Я ведь ещё в своём уме, чтобы не понимать, к чему может привести подобная встреча.       Скамейка скрипит под моим весом, когда я немного придвигаюсь к Бику. Мамочка мне всегда говорила, что в любой беседе нужно делать вид, будто тебе интересно, даже если это не так. Обычно я изображала заинтересованность, когда Бик рассказывал мне какую-нибудь глупость, вроде того, какие у меня сегодня красивые волосы — словно они не каждый день красивые. Тот ещё комплимент. На самом деле я старалась расслышать, о чём разговаривали Эверик и великолепный принц из Винкуса позади меня. Но всё это давно уже в прошлом. Нет больше никаких принцев из Винкуса, и влюбленного Бика тоже нет.       Теперь моя жизнь превратилась в натуральную катастрофу. И раз уж падать ниже некуда, я могу побыть милой с Биком.       — Э… — я вежливо откашливаюсь, пытаясь придумать хоть что-нибудь. Бик медленно поворачивает голову и останавливает взгляд на моих коленках.       — Хорошее яблоко? — Оз, убейте меня кто-нибудь и вытащите из этого ужасного кошмара. Я растеряла все светские манеры!       Благодарение Озу, Бик не удостаивает мой дурацкий вопрос ответом. Он просто вздыхает спустя какое-то время, бросает за спину огрызок яблока и уходит из внутреннего дворика.       Если бы то же самое не происходило уже множество раз, я была бы удивлена. Но всё что мне остается, это вздохнуть, глядя на удаляющуюся сутулую фигуру Бика. Я смотрю вниз на свои руки. Розовый лак блестит на солнце. Почему у меня вдруг возникает такое ощущение, слово даже ногти смеются надо мной? Я смотрю на остальных людей гуляющих по дворику. Может, и они смеются над моими неудачами?       Но никто меня даже не замечает.

***

      Полуденные часы я провожу на занятиях. Всегда на задних партах.       Я отправляюсь на ланч, сажусь и наблюдаю за тем, как Пфанни, Милла и Шеньшень над чем-то смеются. Я улавливаю обрывки их разговора. Что-то о зелёных людях. Наверное, они окончательно двинулись рассудком оттого, что я больше не слежу за ними, как такое вообще возможно? Отчасти я им завидую, потому что смех их становится громче, но в целом мне всё равно. Прошло уже столько времени с тех пор, как я разговаривала с ними, теперь это уже не важно. Я даже не беру поднос с едой. Сегодня я не голодна.       Их смех стихает, когда в кафетерии появляется девушка в инвалидном кресле. Она кажется такой спокойной и уверенной в себе пока добирается до чайных подносов. Новенькая, наверное. Когда она проезжает мимо моих бывших подруг, те начинают шептаться и показывать на неё пальцем. Шеньшень не может оторвать глаз от несчастной девушки. Скрытность никогда не была её сильной стороной. Пфанни пинает её под столом и Шеньшень очень громко ойкает.       В обеденном зале становится тихо, а на щеках у Шеньшень выступает румянец.       — Прошу прощения, — пищит она, извиняющимся жестом взмахивая рукой. Пфанни выглядит так, словно готова придушить Шеньшень если та ляпнет что-нибудь ещё, а Милла прячет лицо от стыда.       — Ну очень уж сегодня горячий чай, — смеётся Шеньшень.       Спустя мгновение всё в обеденном зале приходит в норму. Пфанни всё ещё сидит, грозно уставившись на Шеньшень; губы её вытянулись в такую тоненькую ниточку от злобы, что их практически не видно. Шеньшень кротко пожимает плечами.       За весь обед ко мне так никто и не подсаживается.

***

      Направляясь к своей комнате, я поигрываю маленьким ключом в кармане. Проходящая по коридору студентка смотрит на меня с каким-то странным выражением. На что я корчу не менее кривую гримасу. Первая, кто заметил меня за несколько недель и такая реакция? Нет уж, спасибочки!       Я достаю ключ из кармана и иду открывать дверь.       Но тут я слышу доносящиеся из комнаты приглушенные голоса и замираю. Что происходит? Почему в моей комнате какие-то люди? Руки у меня начинают дрожать сначала от страха, потом от гнева. Голоса явно женские и они спорят. Я прижимаюсь ухом к двери, чтобы лучше их расслышать.       — …отстала на два года, потому что тебе было страшно выбраться из-под папиного крылышка, — кричит одна низким голосом.       — Я не могла его просто оставить, Эльфаба, — у второй голос был визгливый. — Ну и что с того, что нам пришлось ненадолго отложить учёбу. Теперь мы тут и эта комната ужасна. Нам стоило принять предложение мадам Моррибл остаться в её апартаментах!       — Я не собираюсь жить с этой женщиной! Она омерзительна!       — Эта комната омерзительна!       Моя комната не омерзительна!       Я услышала достаточно.       Я уже в движении: ключ с силой вставлен в скважину, замок открыт, дверь резко распахнута в надежде напугать эту парочку.       Я уже собираюсь открыть рот, чтобы выразить собственное мнение о происходящем, когда замечаю несколько вещей.       Во-первых, девушка в инвалидном кресле в ужасе уставилась на меня. Ура мне!       Во-вторых, вторая девушка — зелёная. ЗЕЛЁНАЯ.       Но меня беспокоят не столько эти две вещи, сколько третья — самая ужасная из того, что со мной случилось.       Все мои вещи заменили на безвкусные серые тряпки!       Тут я не сдерживаюсь и душераздирающе ору.