Plague take your families

Шел двадцать пятый день. Двадцать пятый день мора, который с каждым днем набирал обороты. Аппетит чумы рос, унося сотни жизней. Костлявая рука касалась многих, бережно окутывая в свою дряблую шаль немытых бедняков, которые не имели такого наслаждения как купальня или баня. Пальцами она еле касалась более обеспеченных, но, по мнению старушки Ройзберг, слягут все. О, фрау Ройзберг была так безумна для своих тридцати лет и имела слишком много детей. "Грешники мрут - грешники наказаны!" любила она по ночам кричать, бродя словно призрак по темным и пустынным улочкам вони, заламывая тощие руки. Ее порванный подол вечно тянулся за ней грязным хвостом. Ее не любили. Очень не любили. Ее боялись, но сейчас она стала объектом к которому прислушиваются. Она - точка опоры многих. А еще огромным пристанищем стала церковь, распахивая объятия для всех. "Бог есть, Бог наказывает тех, кто грешен". Сейчас церковь все время наполнена людьми, судорожно замаливающими свои грехи. Мелкие грешки и огромные, непростительные оплошности - Бог простит, он мудр, а тем временем болезнь росла, прыгая от дома к дому, разделяясь, обхватывала больше территории. Жадная чума словно маленький избалованный ребенок забирала все, требуя больше и больше. "Мое!". Мягко, незримо она скользила между людьми, заглядывая в окна, и выбирала тех, кого она унесет в охапку по своим, непонятным критерием. А может, уносила всех без разбора. Ее не понять. Тем, кто более трезво оценивал ситуацию, не впадая в массовую религиозную истерию, оставалось смиренно ждать смерти или попытаться хоть как-то повлиять на волю смерти, защитится, убежать. Хотя, последний вариант отпадал. Через три дня, пока люд не успел опомнится, город закрыли, наглухо спрятали за семью замками, изничтожая каждого, кто пытался сбежать. Впрочем, тех, кто хоть немного здраво мыслил, охватило безразличие, апатия, которая заставляла опустить руки говоря: "она все равно придет". Порой это безразличие граничилось с помешательством, подобное помешательству фрау Ройзберг, и тогда рождались фанатики, яро убежденные - Бог вершит праведный суд, ведь на кого-то нужно было спихнуть все это, на кого-то нужно было ополчиться. Так и случилось с Кристофом Шнайдером, с человеком, которого доктор Круспе раньше в стенах церкви не замечал. Человек, который тайно насмехался над теми, кто верил, молил, преклонял колени перед Всевышним, сейчас сидит с испариной на лбу и молится, бормоча о прощении. Мужчина, который люто ненавидел всех тех святош, выкрикивая оскорбления церкви (конечно же про себя), сейчас падает на колени, прося сохранить свою жизнь. Не жены, которая уже второй день лежит вся обсыпанная гнойными, твердыми бубонами, чья жизнь сейчас одной ногой на границе со Смертью. Она сейчас там, откуда вернутся практически невозможно. Еще вчера утром доктор Круспе вынес четкий вердикт "Чума" и поставил немного расплывчатые рамки ее жизни. Максимум через два дня фрау Шнайдер умрет, а Кристоф молится за себя. Ведь зачем молится за мертвеца? - Как жена? - учтиво и терпеливо вопрошает доктор у раскрасневшегося от духоты и некого унижения Шнайдера, после окончания служения. - В порядке. Все так же умирает, - кивает мужчина, быстрым шагом направляясь к выходу из этого религиозного ада. - Я зайду сегодня днем, - щурится от яркого света Рихард. - Не стоит, - качает головой Кристоф, еле заметно улыбаясь, - она все равно умрет. Так зачем тратить ваше время? Доктор не нашелся, что ответить, мысленно соглашаясь с этим дерзким, полным презрением к человеку, с которым Кристоф прожил 15 лет, выпадом. Коротко кивнув Шнайдер удалился, ссылаясь на важные, абстрактные дела, которыми мужчина был завален по горло, оставляя за собой клубы дорожной пыли. За двадцать пять дней в окружении высоких стен и в ласковых объятиях хвори большинство горожан поняли - каждый сам за себя. Ни больше, ни меньше. Испуганные, нелюдимые жители города стали еще более отчужденными, усугубляя и без того мрачную атмосферу, витавшую в воздухе вперемежку со зловонием, исходившим от кварталов бедняков. Угрюмость, казалось бы, посетила даже маленьких детей. Они хмурили брови при виде больного, еле волочившегося по тротуару, они терпеливо ухаживали за отцом, попавшим в смертельные сети, кривясь от вида гноя. Выросли почти все. Но некоторые ухитрялись улыбнуться, прогуляться, наслаждаясь жизнью. Всеми силами они старались ухватиться за призрачный клочок жизни, наивно полагая, что мрачных чума заберет быстрее, чем того, кто будет весел и жизнерадостен. Эта кучка людей всеми силами пыталась отгородиться от реальности, позволяя себя затянуть в иллюзию жизни. Не обращая внимания на ситуации на улицах, они весело шагали и весело пели баллады о принцессах и поверженных рыцарями драконов.

Неспешно он поехал вдаль Тропою вдоль дорог - Один кабак, другой кабак... А вот и гор порог. Сэр Артур крикнул, хохоча: "Который тут дракон?" И, услыхав героя крик, Как вихрь, примчался он…

Круспе улыбнулся, услышав родные слуху нотки, невольно вспоминая голос матери, которая очень любила напевать ее Рихарду в детстве.

Сказал герой, прищурив глаз: "Ты что-то мелковат. И головами, я скажу, Не очень уж богат". На то обиделся дракон. Сказал: "Тебя я съем!" "Я сам," - сказал ему храбрец, - "Давно не ел совсем".

Мысленно подпел им доктор, хмуря брови пытаясь вспомнить слова дальше, но, как на зло, память вычеркнула строчки, а певцы уже удалились, оставляя за собой еле слышимую мелодию. С исчезновением развеселой баллады, пустующее место заняли волнение и легкий страх, ставший надоедливым спутником доктора с начала эпидемии. Боялся он больше не за себя, а за близких ему людей, гадая на кого из них обрушится чума. Хоронить ни сестру, ни друга вовсе не хотелось, да и не готов был доктор этого делать. Хотя, порой пакостное воображение подсовывало ему изуродованное тело Тилля и от этого по спине Круспе мурашки устраивали парад вместе с холодным потом вдогонку. Как лекарь и человек науки, он в какой-то степни преклонялся пред уничтожающей все и вся силой Черной смерти, что своими чеканными шагами втаптывала немытую и погрязшую в мнимой религиозности Европу в смешанную с кровью, мочой и зловонными миазмами грязь, безумно хохоча во всю свою гнилую глотку. Холодная ладонь ласково гладила изуродованное чрево провонявшей тухлятиной и копотью земли, забирая в свою коллекцию трофеев уходившие на сотни тысяч жизни. Она ломала, корежила, извращала судьбы и попросту рубила их с плеча, ведь балом правит она - полусгнившая безумная ведьма в истлевшем погребальном саване поверх синюшного и покрытого трупными пятнами тела. Ее костлявый перст касался очередной жертвы в самый неожиданный момент, унося дорогую жизнь за одну - две недели, наполненные муками и лихорадочным безумием. Хотел ли доктор Круспе оказаться в самом эпицентре подобного безумия? Нет! Именно поэтому он был готов собственноручно выгородить крепостной вал и уберечь себя и дорогих ему людей от страшной заразы. "С кем угодно, только не с нами" - этот девиз буквально бился в заколоченные оконные ставни и выл в прохудившейся черепице домов. "И с вами тоже" - довольно каркала Черная Ведьма, стучась в очередные двери сухощавой рукой. - Как ты? – обеспокоенно спросил Рихард, щупая лоб мужчины. - В порядке. – сдержанно улыбается Тилль, перехватывая ладонь и целуя ее. - Надеюсь все же это просто простуда… - озабоченно поджимает губы доктор Круспе, вздыхая. Надежда - все, что имеет сейчас Круспе. Она его спасительница и некая маска, сохраняющая рассудок. Оставалось только надеятся...