О неправильности и последствиях

— Эмм… чего? — приподнятые брови и растерянная полуулыбка. Его выдают глаза: в них тёмной искрой тлеет томление, будто потухающие угольки от ветра. — Не заставляй повторять это дважды, — он не раздражается только потому, что есть проблемы куда серьезней. — Да, фразу «давай потрахаемся» трудно понять по-другому, — кивает он, всё ещё рассеянно. Мукуро неслышно вздыхает, не понимая, к чему этот фарс. Либо да, либо нет, третьего не дано. А может, он просто слишком нервничает. К тому же, любой удивится, услышав такое от малознакомого человека. От малознакомого человека, который был стопроцентной бетой, а вдруг оказался омегой. Сам бы он никогда не раскидывался такими просьбами, если бы не… — Тебе нужен альфа, — говорил подпольный доктор, будто издеваясь, поигрывая белой банкой с подавляющими, весело стучащими о пластиковые стенки. — Девчонка только рада моему вниманию, — он прекрасно понимал, к чему тот клонит. Он раньше обходился без члена в заднице, и всю жизнь проживет. Природа над ним глупо пошутила: несмотря на эффектную внешность, изящное телосложение, изворотливый ум и острый язык он предпочитал женщин, девушек — альф и бет. Ну не стояло у него на жесткий прессак, каменные мышцы и огромные стволы. За исключением тех дней, когда он мечтал об этом всём, задыхаясь от пустоты внутри. То было навязанное, неприятное, ломкое удушье — это точно не для него. Даже на шутку не похоже, скорее насмешка судьбы. — Ты знаешь, о чём я, — доктор в удивительно стерильном для маленькой захламлённой «приёмной» халате уже не вздыхал от его упрямости, а просто устало говорил, констатируя факт. — Организм мужчины-омеги не может в таком возрасте нормально функционировать без обмена феромонами с мужчиной-альфой. Можно было бы обойтись просто общением и нахождением рядом, но не в твоем случае. — Конечно-конечно, я слышал это уже миллион раз, — непринуждённым тоном заметил Мукуро, делая шаг, чтобы забрать таблетки. Мужчина сжал флакончик в кулаке, сложил руки на столе и предупреждающе глянул на омегу из-под чёлки. — Оя, значит, я не получу свои витаминки, пока не прослушаю получасовую лекцию? — недовольно скривил губы Мукуро. Слишком серьезный взгляд раздражал, и то, что он сейчас услышит, не будет для него новостью. — Именно так. Я продолжу, а тебе лучше присесть, — Мукуро с сомнением покосился на обшарпанный деревянный стул, но все-таки присел. — Я тебе уже говорил, что наличие пламени, возраст и окружение сильно влияют на омегу. Твой организм не только сверхчувствителен, но и по-своему слаб. И ты сам делаешь его таким. Если будешь продолжать в том же духе, то детородная функция так и не разовьётся до нужного уровня… — Будто она мне нужна, — хмыкнул Мукуро, продолжая деланно внимательно слушать. — …твой запах начнет искажаться… — …буду только рад… — …течки станут намного болезненнее… — …и не такое переживал… — …здоровье ухудшится. Ты не сможешь пользоваться пламенем на полную длительное время. Мукуро замолчал. Его непроницаемый взгляд изучал стол, сплошь покрытый бумагами и канцелярией. Он ненавидел быть ограниченным. Со своей сучной сущностью и так не разгуляешься, а тут еще и такие проблемы от неё. — И… одного раза будет достаточно? — Вполне возможно, — спустя пару мгновений ответил доктор. — Если ты подразумеваешь весь период течки. — Тц. Подавляющие тогда он так и не получил, и теперь чувствительно реагирует на каждый запах. Раньше это было просто: для иллюзии обоняния многого не надо, плюс специальные лосьоны помогали в разных случаях, а таблетки и тампоны облегчали задачу. Так он мог легко притворяться бетой. Без этого всего он ощущает себя голым, уязвимым и безвыходным. Альфа, сидящий напротив, помешивает эспрессо, хотя сахар в нём давно растворился. В маленькой кофейне нет свободных мест, отовсюду звучат разговоры, стук, шелест, и в воздухе невидимо перемешиваются запахи: свежей выпечки, горького напитка, легкого крема, сладкого шоколада. Здесь пахнет и людьми — альфа, расположившийся ближе к стойке, горчит, отчего першит послевкусие, сидящий рядом омега-парень терпко-сладкий, с перчинкой — смесь их ароматов означает крепкую связь. Одинокая женщина-омега в углу открыта, в её свежести чудится аромат чего-то остро аптечного. В предтечные дни для омеги даже беты начинают иметь свои, хоть и слабые, запахи. Дино Каваллоне, несмотря на внешнюю мягкость и нерасторопность, пахнет немного тяжело и тепло, пряный аромат оседает в лёгких, будто не хочет выходить обратно. Мукуро часто подносит к губам то чашку, то пирожное, лишь бы меньше им дышать. Для всех он никак не ощущается. — Учти, если откажешься, мне придется крепко вмазать тебе по голове, чтобы ты потерял память. Либо сходить к Верде за чудо-изобретением, — полушутливо тянет Мукуро, устав от молчания. Дино выныривает из задумчивости, приподнимает брови в легком удивлении, а потом улыбается. — Нет, я просто прикидываю, сколько сделок я пропущу. Непонятно, что он успел понять за эти минуты ожидания, но Мукуро не очень нравится предстоящее. Он уже почти хочет обернуть всё по-другому, но Дино легко качает головой и продолжает: — Не думаю, что такой человек как ты может легко предложить подобное любому альфе. Наверное, у тебя веские причины, а раз ты… изредка помогаешь Тсуне, я тем более не могу отказать. — Ты слишком добродушный, — фыркает Мукуро. Весь этот разговор напоминает нелепость: один соглашается на секс, другой, предложивший, не хочет, но вынужден. — А ты что, уже идешь на попятную? — Вот еще, — шипит Мукуро. Они оба понимают, что это на один раз. Мукуро надеется, что Мустанг не будет что-то себе выдумывать насчет него. Времени не осталось, а из более-менее знакомых альф таких нет. Не брать же первого попавшегося. Дино Каваллоне удобен: здоровый, опытный и привлекательный. Последнее, в общем, не важно, учитывая течное состояние. И Мустанг умел располагать к себе с первой встречи, ведь Мукуро не сомневался, что тот будет самым надежным. Дино Каваллоне свободен, а Мукуро просто нужно избавиться от проблемы. — В отеле Грант, через… — …два дня, — договаривает за него Дино. Рокудо поднимает на него нечитаемый взгляд, кивает и поднимается. — Надеюсь, тебе не надо объяснять, чего делать нельзя? — только услышав неуверенное согласие, он, не прощаясь, уходит. Этот отель, кажется, специально предназначен для парочек, которым некуда деваться в такие периоды. Или для снятия кого-нибудь по вызову. Или для… таких, как Мукуро — принципиальных, но вынужденных. Он находится в неприметном районе, здесь все работники — беты, и с торца здания располагается секс-шоп. А еще звукоизоляция, хорошее питание по звонку и все примочки, включая контрацептивы прямо в номере. Беты непробиваемы насчет запахов, постояльцы не выходят из своих номеров по понятным причинам, но Мукуро все равно скрывается. Уже в привычке. Пока он едет в лифте на пятый этаж, пальцы холодеют, и осознание, что у него есть еще пара часов, только добавляет нервозности. Это как ждать своего приговора. Мучительно и лучше, чтоб его вообще не было. Уже в номере он чувствует истому, как и подгадал. Не глядя на широкую, усеянную многочисленными подушками кровать, он скрывается в ванной и торчит там с час: тело скручивает в спазмах, в голове мутнеет, между ягодиц скользко, а прохладная вода нагревается от его жаркого тела. Ему вдруг становится удивительно плевать на предстоящее, и сучка внутри него заходится зовущим воем. Тело лихорадит от возбуждения, когда он тяжело опускается на кровать. Мягко и бесшумно, как и должно быть. В комнате ощутимо жарко, легкое шелковое покрывало липнет к влажной коже, а где-то в грудной клетке снова зарождается холод. Он понимает, что уже не владеет собой. Мукуро прикрывает глаза, стараясь отвлечься от всего: просто открыть их в следующий миг и понять, что всё уже прошло, что альфа уже давно ушел, и ему больше не придется переступать через себя. Но всё наоборот, внимание вдруг привлекает застревающий на выдохе запах, горячий и сильный. Рокудо резко садится, поняв, что ему не кажется и Каваллоне стоит в нескольких метрах от кровати. Голова кружится, и вовсе не от темного взгляда альфы и его феромонов, продолжает думать он. Сам он ничего не хочет говорить, «вторая личность» умеет только скулить и стонать, потому он молчит и надеется. А впрочем, сейчас лучше не думать. Это решение выпускает наружу настоящую омегу, и Мукуро остаётся только смотреть со стороны. Он раздвигает колени — под ним уже липко — и перемещается ближе к центру - Ничего лишнего, — предупреждает он, не глядя на остановившегося напротив Дино. Каваллоне совсем немного хмурится и снимает пиджак, кидая его в ближайшее кресло. Сначала он прикасается к колену, обхватывает ладонью с внутренней стороны, отводит в сторону. Мукуро выдыхает от вмиг нахлынувшего жара. Каваллоне устраивается между его разведённых ног, подтягивает ближе, вынуждая Мукуро, опирающегося ладонями позади себя, закинуть ноги на бёдра Дино, стоящего перед ним на коленях. Они оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга, и Мукуро мог бы отметить слаженный торс альфы, сильные руки и пару шрамов в нескольких местах, но сейчас его заботят только собственный болезненный стояк и нетерпеливо зудящая дырка. Его вдруг выгибает, подаёт вперед — Дино ведёт широкой мозолистой ладонью от поясницы вверх, по позвоночнику, собирая дрожь. Мукуро глотает на сухую, облизывает губы и тянется вперёд, ещё ближе к окутывающему теплу. Рука сама обнимает шею альфы, вторая упирается в плечо. Жёсткая ткань джинсов Каваллоне раздражает, и иллюзионист опускает взгляд на чужое возбуждение. Его снова передергивает от этой затеи, но отступать уже поздно. Каваллоне напоминает о себе, оглаживая его бедро, сжимает крепче. Мукуро наконец приподнимает голову — их лица в одном вдохе — и недовольно хочет напомнить о договоре, когда Дино слабо улыбается, ловя его взгляд, и шепчет, касаясь губами лба Рокудо: — Расслабься. Он сам знает, что не сможет этого сделать. Он будет следить за каждым движением альфы, пока хватит рассудка, будет держать себя в узде, пока хватит сил. И всё-таки сдаётся слишком быстро, не замечает, как оказывается со срывающимся дыханием на лопатках, как позволяет Каваллоне «делать лишнее», нежничать понапрасну, но его внутренняя омега довольно разводит ноги шире. Мукуро ничего не может поделать, разве что не проситься слишком грязно. Он не хочет помнить, как мучительно хорошо было с пальцами внутри и как восхитительно стало, когда он был наполнен до краев. Как его ломало от всего: движений альфы, взгляда альфы, запаха альфы. Несколько дней слились в сплошной поток разочарований и не слишком приятных открытий для себя и пиршество для омеги. Те крохи минут, что его сознание включалось, и контроль возвращался, они либо ели, либо принимали душ, либо спали, а затем сон плавно перетекал в продолжение. Стоило признать в Каваллоне умелого альфу. Мукуро не мог смотреть ему в глаза, необъяснимое раздражение поднималось в нём при виде понимания и заботы. И Рокудо уверен на сто процентов, что его «припадочное Я» имеет свой интеллект. Мстительный и ядовитый. Иначе как объяснить то, что его ясность сознания вернулась в самый неподходящий момент. Низ живота предвкушаеще сводит, пальцы путаются в золотых волосах, а губы саднит от нескончаемых поцелуев. Его прошибает шквалом эмоций — оргазм ощущается сильней, душный воздух царапает горло и с губ срывается отборный мат пополам со всхлипами. Ещё несколько минут он не может сориентироваться, а когда приходит в себя, осторожно садится. Ничего страшного не произошло, он не умер, хотя сам очень хочет кое-кого пришить. Этот кто-то устало откидывается на подушки, роется одной рукой в тумбочке, а потом подносит из добытой пачки сигарету и зажимает её яркими губами — Мукуро думает, что сам выглядит как довольная шлюха. Сигаретный дым смешивается с затхлым воздухом, пресыщенным феромонами, и растворяется быстрее, чем успевает нагадить в лёгкие. — Из тебя вышел хреновый омега, — голос Каваллоне хриплый и доносится будто издалека. Мукуро пожимает плечами и перекатывается, устраиваясь у изголовья. Он шарит взглядом по тумбе со своей стороны — она переполнена тарелками, чашками, упаковками — находит кружку с недопитым кофе и пробует. И только потом отвечает. — Я и не стремлюсь, — один вопрос крутится у него на языке, но что-то мешает его задать. Мукуро поворачивает голову к альфе. Тот курит, откинув голову и выдыхая дым вертикально вверх. Остро выделяется кадык и след от зубов. Его зубов. — У меня впечатление, что с двумя разными людьми спал, — опережает его Каваллоне и смотрит мягко, но изучающе. Рокудо неопределенно хмыкает и тянется к нетронутой плитке шоколада. Пока шуршит этикеткой, со смешанным чувством отмечает всю абсурдность ситуации: они, всё ещё обнажённые, отдыхают после безумных дней, и разговаривают на тему, совсем ненавистную ему. Но раздражения почему-то нет. Он откусывает немного и непринужденно говорит: — Такой первый раз, — он предпочитает молчать, что для него есть он и омега — совершенно разные понятия. Каваллоне слегка кивает, но Мукуро замечает, что тому известно больше. И раз они оба удовлетворены ответом и ничего больше друг от друга не ждут, оставаться дольше нет смысла. Когда он выходит из душа, в номере никого нет, постель прибрана, на тумбах порядок, а его вещи аккуратно разложены поверх покрывала. Не то, чтобы Мукуро хотел его поблагодарить или что-то такое. Просто, похоже, что он теперь чувствует лучше самого Рокудо, что ему надо. — Слушай, а хитрожопость у всех докторов в крови? — тянет лениво Мукуро, разлёгшись на кушетке в свободной светлой комнате с широким окном. На этот раз знакомый подпольный хирург переделался в копошителя в мозгах. До следующего раза. От кого он так скрывается, Рокудо не спрашивал, и вряд ли ему бы ответили. А так, вид на плывущую Венецию и въевшийся в город запах плесени настраивал на поговорить. Прошло чуть больше двух месяцев с сеанса терапии, назначенной этим же доктором. И легче стало лишь на чуть. Три дня назад течная задница и муть в голове перестали его беспокоить, и он нашёл своего советчика по этой части, чтобы сказать пару ласковых. — Ты ведь это специально, — совсем без злости произнес Рокудо. Смирился, хоть и хмурился. Фальшивый профессор докторских наук переводит взгляд с бумаг на пациента. — Конечно, — вздыхает, как с особо сложным посетителем, и откладывает папку на низкий столик. — Когда-нибудь ты обязательно поймешь, для чего именно. Он насмешлив — Рокудо и так знает, для чего — и внимательно смотрит на него. Но Мукуро не замечает, увлеченный сетью трещин на потолке. Да, и раньше ему хотелось большого и твердого, да, все тело зудело и требовало прикосновений. Однако… — Какие могли бы быть последствия? И я не о брюхатости. — Последствия? — удивлённо приподнимает брови доктор. — Опиши симптомы. Мукуро не сразу отвечает. Тянет несколько минут, размышляя, стоит ли говорить. — Мне мерещился один запах, а от остальных воротило. Подавляющие подействовали не сразу. И под конец стало даже больно. — Где конкретно? — деловито спрашивает мужчина. — Здесь, — узкая ладонь ложится на грудь. Он поворачивает голову и серьезно спрашивает. — Доктор, я умру? Тот сдерживает очередной тяжкий вздох. — Безусловно, — кивает он. — От горя. Когда узнаешь, что твоя, как ты любишь выражаться, внутренняя омега выбрала себе альфу. И не надо винить в этом меня, — добавляет доктор, видя, как Мукуро напряженно буравит его взглядом. — Омеги — чувственные создания, не исключено, что ты интуитивно выбрал альфу, который… Дальше продолжать становится опасно для жизни: хоть Мукуро и ничего не делает, воздух тяжелеет. Тем не менее, разноцветные глаза ничего не выражают. И доктор, устало потерев висок, проговаривает: — Давно пора понять, что ты и есть омега. То, что делал до этого момента, так это сам себя ослаблял. Если бы с самого твоего пробуждения ты относился к своей сущности с должным уважением, сейчас бы ты стал сильным и ни от чего не зависел. Но своими стараниями ты застрял на подростковом уровне. От слов доктора его едва не передёргивает. Этим и объясняется в памяти такой первый раз — туманный и хаотичный? Поэтому прошлую течку его трясло и скручивало сильней обычного? Пора менять философию? — Спасибо, док. Дальше я сам, — Мукуро рассеянно кивает на прощание и уходит, оставляя шокированного доктора. Слушаться советов полузнакомого человека было не лучшим выходом, но по этой части он сам - полный ноль. Знакомство у них задалось странное — так получилось столкнуться, когда хороший-честный доктор Адриан удирал от погони и напоролся на лучшего туманника — Рокудо Мукуро. Клялся лечить от всех болезней, но пригодился только в одном. Впоследствии Роберто (все-таки Роберто) предупреждал вскользь, что на одних подавляющих он не протянет, но Мукуро поражал упорством. И принципами. Может, он считал, что сам одумается? Меняться Мукуро не спешит, да и вряд ли будет. Мысли заняты определением «свой альфа», и было очень похоже на клеймо: теперь никуда не деться. Он абстрактно понимает, что это такое, и окончательное решение подобрать не может. День выдаётся жарким, душным и людным. Куда он ни идёт, везде шумно и неуютно. Наконец, он находит маленькую кофейню, вклинившуюся между двумя домами. Фасад оброс лианами с мелкими синими цветами, и вывеску сразу не заметишь. И кофе здесь очень вкусный, и обстановка располагает, но всё это он отмечает автоматически, продолжая размышлять. Пока совсем рядом не слышится знакомый запах. Мукуро никак не реагирует, хотя он все ещё не готов. — Можно присесть? — спрашивает Дино, приветственно улыбаясь. Вид у него чуть изнурённый и, возможно, Рокудо догадывается, почему. Кивает на вопрос, пытается снова всё рационально обдумать, но мысли не идут. Через несколько минут приносят заказанный Каваллоне капучино и молчание становится угнетающим. — Ты… — Если… Начинают они одновременно и замолкают. Мукуро, сдерживая улыбку, устраивается более расслабленно. — Продолжай. Каваллоне делает глоток, хмурится и переводит на него взгляд, от которого Мукуро ещё немного успокаивается. — Я не знаю, как ты к этому относишься, поэтому если тебе понадобиться помощь… Рокудо прерывает его негромким смехом, но звучит он вовсе не насмешливо. Он наклоняет голову набок, рассматривая застрявшее в волосах альфы солнце. А почему бы и нет? — Знаешь, нормальные люди, прежде чем прыгать в койку, узнают друг друга хоть чуть-чуть. — Ты будешь со мной встречаться? — не вопросом, а предложением говорит Дино. — А почему бы и нет, — произносит Мукуро. Он по-прежнему скрыт, но его запах теперь чует лишь один.